Анатолий Дегтярёв

О генетике

2009-12-24T13:46:56Z

ivanov_petrov популярно излагает важное о генетике по работе: Голубовский М. Д.ВЕК ГЕНЕТИКИ: ЭВОЛЮЦИЯ ИДЕЙ И ПОНЯТИЙ

Мог ли представить такую фантасмагорическую картину гонки основатель генетики Грегор Мендель, неспешно проводя год за годом в тиши монастырского садика свои опыты по выяснению законов наследования признаков? Финансирование гонки и участие в ней тысяч специалистов основаны прежде всего на постулате или вере, что в генетике и биологии сейчас нет ничего более настоятельного, нежели тотальная расшифровка нуклеотидного состава ДНК: это напрямую может решить главные загадки и проблемы генетики и биологии в целом. Как золотой ключик от потайной кладовой в сказке о Буратино.

Но упования о золотом ключике столкнулись с непредвиденной реальностью и парадоксами. Оказалось, что лишь 3–5% генома человека кодирует белки и, возможно, еще около 20% участвует в регуляции действия генов в ходе развития. Какова же функция и есть ли она у остальных фракций 75% ДНК генома, остается совершенно не ясным. Гены в геноме сравнивают с небольшими островами в море неактивных неинформационных последовательностей. Не привели ли в какой-то степени колоссальные усилия по тотальному секвенированию геномов к сказочной ситуации — принести то, не зная чего?

С особой остротой высветилась и другая, более принципиальная проблема: а все ли наследственные изменения клеток и организмов связаны с изменениями ДНК? После расшифровки генетического кода и механизмов синтеза белка, после успехов генной инженерии трудно было не поддаться соблазну, что уже достигнуто практически полное знание о природе наследственности. Большинство исследователей оказалось плохо подготовленными к пониманию смысла и значения ряда экзотических и трудно объяснимых явлений в области неканонической (неменделевской и неморгановской) наследственной изменчивости.

...Чтобы дать представление о глубине трансформации и ревизии многих классических понятий и представлений в генетике, воспользуемся приемом контраста и метафор: "Устойчивость генонемы подобна устойчивости атома. Как атом "равнодушен" к своему пребыванию в молекуле, так "равнодушен" к своему окружению ген. Ни наличие разно-образных наборов в других локусах, ни наличие отличающегося от него партнера в другой хромосоме в том самом локусе, где лежит он сам, не меняют химического состава гена. Безотносительно к тому, осуществил он свое действие в биосинтезе или его команды оказались заглушенными сигналами, которые подают другие гены, он передается в не-изменном виде из поколения в поколение и вероятность его передачи ни в какой связи с его участием в биосинтезе не стоит. Как атом кислорода не хранит воспоминания о своем пребывании в составе воды, или углекислоты, или оксида кремния, так не хранит воспоминания о своем прошлом ген" (Берг, 1993, с. 259).
В этом ярком метафоричном описании основных постулатов классической генетики почти все сейчас подлежит ревизии (Голубовский, 1994, 1999). Устойчивость генонемы или нити ДНК в составе хромосом вовсе не подобна ус-тойчивости атома, а регулируется целой системой ферментов, контролирующих три матричных процесса — Репликацию, Транскрипцию и Трансляцию, и три собственно генетических процесса — Репарацию, Рекомбинацию и Сег-регацию нитей ДНК и хромосом. Обнаружены и каждый год открываются новые "гены метаболизма ДНК". Их белко-вые продукты образуют комплексы, которые следят за устойчивостью нитей ДНК, надежностью их репликации и ре-комбинации, корректируют однонитевые и двунитевые повреждения. В свою очередь, степень активности этих ком-плексов весьма чувствительна к физиологическому статусу клетки. Устойчивость ДНК и темп мутаций могут в случае клеточного стресса меняться в десятки и сотни раз.

...Современные данные указывают на реальность и важность структурных и функциональных свойств хромосомы как целого. Нуклеопротеидная нить хромосомы (хроматин) имеет сложную иерархическую организацию. Установле-ны четыре уровня упаковки нити ДНК с белками в нуклеопротеидные структуры, которые в световом микроскопе видны как "хромосомы". Характер упаковки, степени спирализации нуклеопротеидного комплекса регулируется оп-ределенной системой. Имеются специальные локусы хромосом, не входящие в ранг генов, которые служат местами посадки ДНК-связывающих белков. Такая связь локально изменяет укладку хромосомной нити и влияет на транс-крипционную активность генов на расстоянии сотен и тысяч нуклеотидных пар. Локусы-энхансеры усиливают актив-ность соседних генов, локусы-сайленсеры — ослабляют.

...В рамках молекулярной и эволюционной генетики уже к началу 70-х годов были накоплены данные, которые по-шатнули тезис, что ДНК хромосом ядра — стабильный и надежный хранитель наследственной информации, прямо отражающий эволюционное положение вида. Уже в 60-е годы выяснились два важных факта: количество ДНК в ге-номе близких видов может отличаться в несколько раз — так называемый С-парадокс (С — количество ДНК в гапло-идном ядре); состав ДНК гетерогенен, он включает фракции, которые заведомо не несут никакой информационной функции, но могут составлять до 80—90% генома.
С-парадокс можно рассматривать в трех аспектах. Во-первых, отсутствие корреляции между сложностью органи-зации и величиной генома, во-вторых, в пределах групп родственных животных и одного эволюционного ранга на-блюдаются сильные различия в величине геномов, и в третьих, эукариотические организмы, даже дрозофила с отно-сительно маленьким геномом, содержат ДНК гораздо больше, чем ожидается при данном числе структурных генов (Рэфф, Кофмен, 1986). Парадокс нашел частичное разрешение при открытии других неожиданностей в молекулярной организации хромосом эукариот.

...Решительный прорыв в исследовании нестабильности был сделан в исследованиях ученицы Р. Эмерсона Барбары МакКлинток (1902–1992). Она высказала гипотезу о существовании особого класса генетических элементов, способ-ных перемещаться по геному, внедряться в разные локусы, вырезаться оттуда и таким образом регулировать темп му-тирования гена и его мутационное состояние. По существу, все основные свойства мобильных элементов, найденные спустя 25 лет у разных видов и исследованные на уровне ДНК, были уже установлены Б. МакКлинток. Особенность ее работы состояла в слиянии генетического и цитогенетического подходов, позволившем непосредственно видеть в микроскопе то, что предсказывалось на основе данных генетического анализа.

...Практически одновременно с выделением подвижных элементов было сделано совсем непредвиденное открытие: мозаичная структура генов у эукариот. Впечатление от этого открытия хорошо выразил патриарх молекулярной гене-тики Фрэнсис Крик: "За последние два года в молекулярной генетике произошла мини–революция. Когда я приехал в Калифорнию в сентябре 1976 г., у меня даже мысли не возникало, что обычный ген может быть расщеплен на не-сколько кусков. Я сомневаюсь, чтобы кто-либо подозревал об этом" (Crick, 1979).

Открытие генной мозаичности произвело ошеломляющее впечатление. "Разорванная структура эукариотических генов была одной из крупнейших неожиданностей в молекулярной биологии. Она не вытекала из каких-либо априор-ных соображений, а просто явилась неумолимым выводом из результатов эксперимента... Возник вопрос, зачем при-роде понадобилось вводить сложный процесс сплайсинга, включающего разрывы и соединения концов РНК и унич-тожение трех четвертей про-мРНК, вместо того, чтобы просто иметь непрерывные гены, как в случае прокарио-тических микроорганизмов" (Георгиев, 1989, с. 48).

...Эпигенетические изменения, возникаемые в онтогенезе многоклеточных эукариот, способны передаваться не только в рамках клеточной наследственности (сома), но и через половое размножение. Еще в 60-е годы R. Brink, (1973) на кукурузе открыл феномен "парамутации", когда один аллель (парамутабильный), будучи единожды в гете-розиготе с другим аллелем (парамутагенным), закономерным образом, с частотой свыше 90%, меняет характер своего выражения и сохраняет это новое измененное состояние в ряду поколений. Сюда же относятся замечательные данные П. Г. Светлова (1965), полученные на дрозофиле и мышах, о наследовании в ряду поколений измененной экспрессив-ности определенных мутантных генов при однократном температурном воздействии на материнскую ооплазму.

...В организации деления генов на экзоны и интроны, а белков на блоки или домены можно видеть проявление прин-ципа блочности или иерархичности, что характерно для целесообразного поведения. В ответ на вызов среды происхо-дит не случайный перебор элементов (точковых мутаций), а комбинация "осмысленных" блоков. В структуре генома такая комбинация осуществляется за счет мобильных элементов и обменов в местах гомологичных повторов. Наблю-дается удивительная параллель между эволюцией генетических и физиологических систем.
Эволюционно-физиологическая концепция А. М. Уголева представляет организацию сложных физиологических функций "как некоторую систему различных комбинаций элементарных функций, реализуемых универсальными функциональными блоками, число которых ограничено... В ходе эволюции хотя и имели место изменения функцио-нальных блоков, ее основной, наиболее быстрый, важный и эффективный путь состоял в рекомбинации этих блоков и поисках их новых оптимальных комбинаций" (Уголев, 1994).

Мир ученого

2009-12-24T11:54:46Z

Пишет ivanov_petrov

ОБЪЁМ НАУКИ Я хотел рассказать одну штуку, которую упорно не понимают... Ну, в общем, не так часто понимают. Сил на длинный рассказ нету — а жаль, это в самом деле кажется мне принципиальным моментом. Значит, когда говорят об ученых, быстро складывается определённый образ. А люди привычно-торопливы и считают, что этот наспех сложенный образ — истина, причём эта же ошибка и у самих ученых... Сейчас ведь очень много людей, работающих учеными, которые занимаются разными абстрактными вещами. И они думают, что знают, что такое наука и кто такие ученые. А поскольку они сейчас в цене, то другие думают — кому и знать, как не им.

Ладно, значит, я хотел хоть пару слов сказать о том, что представляет собой хороший ученый. Прежде всего надо понимать — хорошим ученым является тот, кто хорошо знает своё дело. Это непременное условие, и из него вытекают следствия гораздо более мощные, чем из суждений о научном методе или из глупостей про фальсификацию или там проверяемость практикой.

Так вот, знать своё дело для ученого-предметника (а таких очень, очень много) — это знать свой предмет. Можно быть абсолютно неграмотным в вопросах философии науки или вообще в чем угодно, но если специалист не знает чего-то по своей же специальности — не будет ему житья по крайней мере от коллег, а у хорошего человека — и от своей совести. И потому, если говорить о хороших ученых — надо себе хоть немного, хоть отдаленно представлять, чем же они живут и как вообще это всё хозяйство устроено.

Оно устроено примерно одинаково хоть у буддолога, хоть филолога, хоть биолога. Но за филолога я говорить не буду, чтобы не сбиться в деталях. Понимаете — предмет исследований дико, безумно, бездоннно велик. У большинства ученых он нечеловечески велик — кто изучает что-то естественное, имеет дело с совершенно нечеловекоразмерной величиной.

И туда уходит вся жизнь. Чтобы ставить опыты с муравьями из рода Myrmica, надо лет пять входить в группу. После этого пойдет не фальшивый материал, первый. Это такие муравьи — у них небольшие кормовые участки. маленькие семьи и всё устроено просто. Чтобы работать с муравьями рода Formica, надо лет 30. Только чтобы понимать, что же делается у них — и осмысленно работать, выдвигать пристойные теории и понимать, что проверяешь. Прочее — лажа разной степени мутности. И специалист помнит тысячи муравьиных гнезд со всей их историей. На кого когда упало дерево, кого взрыли кабаны, кто был затоплен, плохо перенес зиму, изменил кормовые деревья, какого числа весной впервые вышли на купол... Человек, который занимается систематикой, если это полевик, а не только работник с коллекциями — помнит тысячи мест сбора. Сезоны, погоду, условия, подходы, какого оттенка была кора или почва. Он помнит тысячи названий — и синонимы к ним. Он помнит тысячи и тысячи экземпляров. Индивидуально. У виденного 17 лет назад такого-то были отломаны три последних членика левого усика и повреждена лапка на правой средней ноге. Занимающийся поведением певчих птиц орнитолог может помнить историю семей птиц на определенном участке. Всех. Он про каждую конкретную птицу помнит ее историю и историю ее рода — как познакомились ее дедушка с бабушкой, как проходило ухаживание, какие вариации песен и поз были использованы, какой это был сезон, что приносили с охоты.

Каждый мир предметности представляет собой огромный мир, в котором вынужден жить специалист. Если не живет — то плохо знает и плохой специалист. Если живет — то почти вся его личность погружена туда. Настоящий мир для него — это мир муравьиных гнезд, охраняемых участков птиц, признаков и видов. Он помнит неисчислимое количество подробностей, и это не хобби — я пытаюсь все время это сказать, не знаю, понятно ли это — это необходимость. Это и есть специальные знания. 10, 20, 30 лет на вхождение в объект. Если объект имеет длинный жизненный цикл — время увеличивается. Если объект разнообразен или особенно сложен — увеличивается. И человек, занимающийся этим, вынужденно (и с охотой) живёт в таком огромном мире, о котором просто не догадываются окружающие. Мир это не только природный. Специалист знает всё написанное об этом предмете, тысячи работ — обычно помнит некоторые детали библиографии, то есть сосредоточившись может воспроизвести существенные части называний работ и журналы — само собой, авторов. Он помнит множество экземпляров — индивидуально. Не важно, чего это экземпляры. Геолог помнит обнажения, систематик признаки, геоботаник — картины биоценозов и почти автоматом называет совокупности видов.

Это чудовищное предметное знание, составляющее внутренний мир ученого — со своими связями, иерархиями, уровнями важности, ценности, проверенности, с догадками, мифами, гипотезами, не встроенными ни в какие теории единичными наблюдениями и прочим. прочим... Вот это и есть нормальный мир ученого. По сравнению с этим чудовищным фактографическим разнообразием — все формальные инструментарии, наработанные наукой, представляются очень маленькими и жалкими. Не потому, что они чем-то недостойны — я говорю просто о размере места, которое они занимают. Выучивать формализмы проще и легче, их мало пока сделано — так что формализмы, о которых обычно и разговаривают — законы и прочая такая умственная фауна — они занимают очень небольшое место где-то на периферии научного знания. На периферии — по объему. Цениться это может очень высоко — это пожалуйста, но главное, чем заняты все места психики — это размещением чудовищного фактического багажа. Встречая историка, можно видеть, как он знает сумасшедшее количество фактов по своей области — вплоть до того, в какой библиотеке можно достать какие источники и в каком они состоянии. Географ может вспомнить вывески в городе, виденном 25 лет назад проездом. Биолог может вспомнить индивидуальные оттенки пения птицы, слышанной давным давно, или пластику едва мелькнувшего зверя — с возможностью восстановить аллюр, или сравнительную степень обильности чего-то, виденного мельком годы назад. Это даже не имеет смысла называть фактами — это целые картины, фильмы, ситуации, длительности, сохраняемые не только в памяти — в душе.

Мне кажется, обычно этого себе не представляют любящие поговорить о науке. Это во многом не универсальные наборы всеприменимых правил, выучиваемые раз и навсегда. Это очень хрупкая и сложная штука, которая требует в жизни безумно много места. И легко догадаться — чтобы человек это место в жизни отдал, нужна сильная мотивация. Если поменять мотивации — ведь не будет отдавать, дело такое... Дураков нет. В этом месте осторожно ходить надо.

СИСТЕМА (по определению)

2009-12-24T11:24:59Z

Пишет ivanov_petrov

СИСТЕМА (по определению) Жизнь как-то так вызверилась, что загрузки мои увеличились и сюда я написать что-то успеваю не столь уж часто. Надо всякое другое понаписать. Но вот сегодня пришлось ехать в темной маршрутке... Без тонкостей и сложностей, сразу толсто:

из определения системы вытекает, что для нее значимы только внутренние факторы, а не внешние. Любые воздействия, внешним наблюдателем описываемые как внешнее влияние на систему, интериоризованы. В этом смысле любое объяснение, указывающее на внешний фактор как причину — сразу можно признавать ложным или, мягко — неполным. Это относится к любым системам. Когда говорят, что в судьбе России виноваты монголы, татары, большевики, немцы, англичане и мировой капитализм — это по определению глупость... прошу прощения, крайне ограниченная точка зрения. Согласны? Ага. Вот вам еще примеров. Когда говорят, что в каком-то заболевании виноваты бактерии, вирусы, грибы и прочая флора — это такая же... да, правильно — ограниченная точка зрения. Когда говорят, что причиной смерти явилось падение кирпича с 24-этажного дома на голову — ну, вы уже поняли. Когда человек говорит, что он нечто сделал под давлением внешних обстоятельств — бросил жену, завел ребенка, пошел работать, перестал работать, успел закончить дело, бросил на полпути — это всегда ложь. Когда говорят, что какие-то организмы изменились под влиянием факторов среды, вымерли от метеорита, мигрировали от дождя и загорели от солнца — это всегда...

Иногда такие сокращенные объяснения привычно-сгодятся. Эта сокращенная нотация сойдет в обыденной жизни. Опоздал на 5 минут, потому что пробки. На час. На два года... Это становится ложью, как только выдвигается с серьезным видом в качестве полного и исчерпывающего объяснения, "истинной причины". Таких истинных причин не бывает — такими бывают только поводы.

Система выделяется по признаку автономности от среды — ее элементы в некотором признаковом пространстве сближены по сравнению со всеми элементами прочей среды. В силу такого определения система активна. Любые попытки описать систему как пассивную, реактивную по отношению к среде указывают лишь на один факт — что в задаче, которая интересует данного человека, система выделена неправильно.

Если оказывается, что на Россию повлияли англичане, значит, такой системы, как Россия — нет. Это вполне возможное дело, со всяким может случиться. Но если человек возглашает, что Россия есть и рассматривает эту систему — то на нее не могут решительным образом повлиять англичане. Если человек заболевает, потому что в нем расплодились вирусы гриппа — значит, речь на деле идет о какой-то другой системе, скажем — о взаимодействии иммунной системы и вирусов, или еще о какой физиологической штуке, где вирус есть часть рассматриваемой системы.

Там ведь немного вариантов. Если человека побеждает лень, или тоска, или страсть, или беда — то вариантов-то всего два. Либо это часть человека, а вовсе не внешняя сила. Либо человека там не было, это просто по ошибке так сказывается.

tolldo @ 2009-12-24T13:26:00

2009-12-24T10:26:36Z

Давненько не делал записей. Сильно занят -- читаю и перевожу Мида «Разум, самость и общество». Ядреная штука.
И еще параллельно читаю Лоренца «Оборотная сторона зеркала». Аццкая смесь!

Сепир

2009-10-07T10:25:04Z

Эдуард Сепир (Sapir) (1884—1939)

Американский лингвист и этнолог. Профессор Чикагского (1927—1931) и Йельского (1931—1939) университетов.
Один из крупнейших и влиятельнейших лингвистов первой половины XX века, ему принадлежат пионерские достижения в лингвистической типологии, фонологии, социолингвистике. Исследовал многие индейские языки Северной Америки, выдвинул ряд гипотез об их генетических связях.

В своих работах Сепир высказывал некоторые идеи, близкие «гипотезе лингвистической относительности», которую затем наиболее последовательно сформулировал Бенджамин Ли Уорф ( гипотеза Сепира—Уорфа).

Символизм (1931 г.)

Термин «символизм», «символика» (symbolism) охватывает множество разных внешне несходных способов поведения. В своем первоначальном значении он применялся только к предметам или меткам, намеренно употребляемым с целью привлечь особое внимание к какому-либо лицу, предмету, идее, событию или запланированной деятельности, связанной лишь ассоциативно или вообще не связанной с этим символом в каком-либо естественном смысле слова. Постепенное расширение значения терминов «символ» и «символизм» привело к тому, что сейчас они охватывают не только такие тривиальные предметы и метки, как черные шары со значением отрицательного отношения при голосовании или звездочки (*) и крестики (+), указывающие читателю, что внизу страницы следует искать дополнительную информацию, но и более замысловатые предметы и средства — например, флаги или сигнальные огни, значение которых заключено обычно не в них самих, а в их указании на идеи и действия, которые существенно воздействуют на жизнь общества. Такие сложные системы обозначения, как речь, письмо и математическая нотация, тоже должны охватываться термином «символизм», ибо звуки и метки, используемые в них, очевидно, не имеют значения сами по себе, но могут быть значимыми лишь для тех, кто знает, как интерпретировать их через то, к чему они отсылают. Определенное направление в поэзии называется символическим или символистским потому, что ее буквальное содержание — лишь намек на более широкий круг значений. В человеческих отношениях тоже велика доля такого повеления, которое может быть названо символическим — например, когда церемониальный поклон направлен не столько на реальное лицо, сколько на должность, которую это лицо занимает. Психоаналитики в последнее время применяют термин «символический» почти ко всякой эмоционально нагруженной схеме поведения, имеющей функцию бессознательного удовлетворения подавленного влечения, например когда человек повышает голос, отрицательно реагируя на ничего не подозревающего незнакомца, который вызывает у него бессознательное напоминание об отце и пробуждает подавленное враждебное отношение к отцу.

Среди широкого множества значений, в которых употребляется это слово, как кажется, на первый план выступают две постоянных характеристики. Одна из них — то, что символ всегда выступает как заместитель некоторого более тесно посредничающего типа поведения, откуда следует, что всякая символика предполагает существование значений, которые не могут быть непосредственно выведены из ситуационного контекста. Вторая характеристика символа — то, что он выражает сгусток энергии; т. е. его действительная значимость непропорционально больше, чем на первый взгляд тривиальное значение, выражаемое его формой как таковой. В этом можно непосредственно убедиться, сравнив чисто декоративную функцию нескольких штрихов на бумаге с волнующей значимостью внешне столь же несущественных штрихов, интерпретируемых конкретным обществом в значении «убийство» или «Бог». Эта роковая трансцендентность формы столь же хорошо проявляется в контрасте между невольным миганием глаза и в точности таким же подмигиванием, которое означает «Он не знает, какой он осел, но мы-то с тобой знаем!».

Полезно различать два типа символики. Первый из них, который можно назвать референциальной символикой, охватывает такие формы, как устная речь, письмо, телеграфный код, национальные флаги, флажковая сигнализация и другие системы символов, которые принято использовать в качестве экономного средства обозначения. Второй тип символизма столь же экономен и может быть назван конденсационным символизмом (condensation symbolism), ибо это — чрезвычайно сжатая (condensed) форма заместительного поведения для прямого выражения чего-либо, которая позволяет полностью снять эмоциональное напряжение в сознательной или бессознательной форме. Телеграфный код может послужить чистым примером референциальной символики. А типичным примером конденсационной символики, согласно интерпретации психоаналитиков, следует считать внешне бессмысленный ритуал омовения у больного, страдающего навязчивым неврозом. В реальном поведении оба типа обычно смешиваются. Так, некоторые формы письма, конвенционализованная орфография, специфическое произношение и словесные лозунги, будучи на первый взгляд референциальными, легко приобретают характер эмоционализованных ритуалов и становятся чрезвычайно важными как для индивида, так и для общества в качестве заместительных форм выражения эмоций. Если бы письмо было чисто референциальной символикой, то проводить реформы орфографии было бы не так уж трудно.

Символы референциального типа как особый класс несомненно развились позднее, чем конденсационные символы. Вероятно, большая часть референциальной символики восходит к бессознательно вызываемому символизму, насыщенному эмоциональным качеством, который постепенно приобретал чисто референциальный характер по мере того, как связанная с ним эмоция исчезала из данного типа поведения. Так, потрясение кулаком воображаемому врагу становится самостоятельным и в конечном счете — референциальным символом гнева, когда никакого врага — ни настоящего, ни воображаемого — не имеется в виду. Когда происходит эта утрата эмоциональности, символ становится сообщением о гневе как таковом и подготовительной ступенью к чему-то вроде языка. То, что обычно называется языком, возможно, изначально восходило именно к таким самостоятельным и утратившим эмоциональность крикам, которые ранее снимали эмоциональное напряжение. После того как из вторичных продуктов поведения стала вырабатываться референциальная символика, появилась возможность более осознанно создавать референциальные символы путем сокращенного или упрощенного копирования обозначаемого предмета, как, например, в случае пиктографического письма. При еще большей изощренности референциальный символизм может быть достигнут простым общественным соглашением — например, если пронумерованный чек произвольно приписывается чьей-либо шляпе. Чем менее первичен и ассоциативен символ, чем более он оторван от своего первоначального контекста и чем менее эмоционален, тем больше он приобретает воистину референциальный характер. Не следует забывать еще об одном условии, необходимом для успешного развития референциального символизма, — возросшей сложности и однородности символического материала. Абсолютно аналогично обстоит дело в языке, где все значения регулярно выражаются формальными структурами (patterns), возникающими из внешне произвольных цепочек отдельных звуков. Когда материал символической системы становится достаточно разнообразным и вместе с тем однородным по типу, символизм становится все более и более богато организованным, созидательным и осмысленным в своих собственных терминах, а обозначаемые предметы (referents) обычно задним числом рационализуются. В результате получается, что такие сложные системы значения, как сентенциальная форма или музыкальная форма, значат (mean) гораздо больше, чем обозначают (refer to), если можно так выразиться. В высокоразвитых системах обозначения отношение между символом и обозначаемым предметом становится все более и более разнообразным и всеохватывающим.

В конденсационном символизме по мере роста самостоятельности символов возрастает также богатство значений. Однако главное эволюционное различие между символизмом такого типа и референциальным символизмом состоит в следующем: референциальный символизм развивается по мере совершенствования формальных механизмов сознания, а конденсационный все глубже и глубже пускает корни в сферу бессознательного и распространяет свою эмоциональную окраску на типы поведения и ситуации, на первый взгляд далеко удаленные от первоначального значения символа. Таким образом, оба типа символов берут свое начало от ситуаций, в которых знак оторван от своего контекста. Сознательное совершенствование формы превращает такой отрыв в систему обозначения. А бессознательное распространение эмоциональной окраски превращает его в конденсационный символ. Есть случаи, когда символическое выражение на первый взгляд носит чисто референциальный характер, но в действительности связано с массой подавленных эмоций, чрезвычайно важных для «Ego». В подобных случаях — например, когда мы имеем дело с национальным флагом или с прекрасным стихотворением — два теоретически различных типа символического поведения сливаются воедино. Тогда мы сталкиваемся с символами особой мощности, порой даже внушающими страх, ибо бессознательные значения, исполненные эмоциональной силы, начинают осознаваться как простые обозначения.

Обычно говорят, что общество особенно подвержено влиянию символов в таких эмоционально нагруженных сферах, как религия и политика. Флаги и лозунги — типичные примеры из политической сферы; кресты и другие церковные атрибуты — типичные примеры из религиозной сферы. Но фактически вся культура, равно как и поведение индивида, тяжело нагружены символизмом. Даже относительно простые формы поведения далеко не столь функциональны, сколь они кажутся, но включают в свою мотивацию бессознательные и даже оставшиеся без ответа импульсы, благодаря которым поведение должно рассматриваться в качестве символа. Многие, возможно почти все, причины — не более, чем осуществляемые ex post facto* осознания поведения, контролируемого бессознательной потребностью. Даже тщательно разработанная, хорошо документированная научная теория с этой точки зрения может быть лишь символом неизвестных потребностей «Ego». Ученые борются за свои теории не потому, что они верят в их истинность, но потому, что они желают, чтобы они были истинны.

Будет полезно привести примеры некоторых менее очевидных типов символизма в социализованном поведении. Этикет имеет по меньшей мере два символических уровня. На относительно очевидном уровне символизма этикет предлагает членам общества множество правил, которые в сжатой и строго конвенционализованиой форме выражают заботу общества о его членах и их отношения друг к другу. Есть, однако, и другой уровень этикетного символизма, при котором мало принимаются в расчет или вообще не учитываются такие специфические значения, но этикет интерпретируется как целое в качестве мощного символизма статуса. С этой точки зрения, правила этикета важно знать не потому, что чувства «своих» и «чужих» удобно выявляются по внешним признакам, но потому, что манипулятор, тот, кто пользуется данным правилом, доказывает, что он — член эксклюзивной группы. Благодаря богатству значений, развившихся внутри этикета (как положительных, так и отрицательных), человек с тонким чутьем может путем холодного следования правилам реально выразить значительно более ядовитую враждебность, чем бы он выразил, презрев этикет, очевидным всплеском враждебности. В этом случае этикет — необычайно тонкая символическая игра, в которой индивиды с их реальными отношениями играют роль игроков, а общество — роль искусного третейского судьи.

Образование — тоже полностью символическая сфера поведения. Многое из того, что касается направленности и значимости его логических оснований, не может быть проверено. Никто не знает и вряд ли способен понять, в какой мере каждый конкретный человек может хорошо овладеть латынью, французским языком, математикой или историей. Упражнения на освоение такого знания сами по себе представляют не более, чем символические жесты. Для обучения социальной психологии, как бы ни понимать ее содержание и методы, можно выделить особенно богатое и хорошо структурированное множество символов, выражающих общественные потребности индивида и позволяющих ему ориентироваться относительно окружающих. То, что некоторый индивид имеет ученую степень бакалавра, может свидетельствовать, а может и не свидетельствовать, что он знает или некогда знал что-то о римской истории и тригонометрии. Для ученой степени существенно то, что она помогает индивиду сохранить определенное положение, которое социально или экономически более желательно, чем некоторое другое положение, которого можно достичь без помощи этой ученой степени. Общество испытывает недоверие к функционированию определенных единиц в образовательном процессе и вынуждено приносить символические жертвы, изобретая такие понятия, как воспитание сознания.

Следует обратить внимание на то, что нередко символические значения можно распознать с первого раза, когда символическая значимость (value), вообще-то бессознательная или сознательная лишь во второстепенном смысле, исчезает из некоторой социализованной схемы поведения (pattenr of behavior), а предполагаемая функция, которая вплоть до этого времени считалась более чем достаточной для объяснения и сохранения этой схемы поведения, теряет свою значительность (significance) и рассматривается в лучшем случае лишь как бесполезная рационализация. Например, председательство в каком-либо комитете имеет символическую значимость лишь в таком обществе, где принято верить в две вещи: что административные функции каким-то образом возвышают личность над теми, кем она управляет; и что идеальное общество — демократическое, и те, кто от природы обладают большими способностями, чем другие, каким-то образом автоматически оказываются на более высокой ступени административной лестницы. Если бы люди наконец почувствовали, что административные функции — не более, чем символические автоматизмы, то председательство в комитете воспринималось бы лишь как застывший символ, а та специфическая значимость, которая сейчас ощущается как исконно присущая ему, стала бы исчезать.

Важная область исследования — индивидуальный символизм в использовании культурных стереотипов. Индивидуальные символизмы часто более значимы, ибо они скрыты от сознания и служат пружинами реального поведения. Интерес к науке может быть тщательно сублимированным символом бессознательного тяготения к тому, с чем считается связанным человек, играющий важную роль в формировании чьей-то личности (например, сокрушению религии или, наоборот, к открытию Бога), а эти мощные привязанности в свою очередь служат символами подавленной ненависти или любви. Многие филантропические устремления вдохновлены бессознательным желанием вглядеться в судьбы, которые ты, к твоему удовольствию, не можешь разделить. Само общество, усовершенствуя свои жесткие механизмы благотворительной деятельности, не может в каждом случае или даже в подавляющем большинстве случаев подвергать благотворительный поступок прагматической критике, но должно для большинства продолжать удовлетворяться организацией благотворительности как символическим жестом, способствующим облегчению страданий. Таким образом, индивид и общество, в бесконечном взаимном обмене символическими жестами, строят пирамидальную структуру, называемую цивилизацией. «Кирпичиков», которые лежат в основании этой структуры, совсем немного.

* Задним числом (лат.).

Ваш внутренний мир таит в себе много неожиданностей

2009-10-03T16:02:18Z

Ваш внутренний мир таит в себе много неожиданностей, и этот мир - зимний пейзаж.

Я думаю, эта картинка полностью отражает вас. Не смогу охарактеризовать ее, да и не буду, потому что вы поймете ее по-своему. Могу сказать лишь, что холодные краски пейзажа чаще всего таят теплоту и заботу. Вы очень мягки в общении, но строги в отношении вранья вам.

Пройти тест

Басня

2009-10-03T15:13:14Z

Один сильно богатый Откупщик обратился в некоторый «Аналитический Центр» в поисках концепции среднесрочного развития партийной системы в РФ. Он перечислил на счет Центра известную сумму, дал полгода срока и стал ждать. Спустя договоренный срок Откупщик встречается с Философом, который вел его тему, дабы ознакомиться с результатами. Оказывается, концепция еще не вполне готова, и чтобы закончить работы, Философу потребна квартира в монолитно-каркасном доме, оконченном постройкой не позже 2005 г., новый BMW 750i и два миллиона евро. Зато Философ построил исчерпывающую концепцию, объясняющую различные точки зрения, встречающиеся в истории философии, на английскую партийную систему второй половины XVIII в.

via plestscheev

tolldo @ 2009-10-01T13:44:00

2009-10-01T10:31:12Z

Культ науки, научности, идея о том, что именно развитие научного знания позволяет поставить под контроль внешние, подавляющие человека стихийные силы природы и общества и что в этой связи прогресс науки является одним из главных факторов возрастания человеческой свободы — все эти установки входили как необходимые составные части в «Проект просвещения». В соответствии с этими установками все то, что мешает прогрессу свободы, подлежит радикальной критике. Это относится, в частности, и к разным формам вне-научного постижения мира: начиная от мифологии и религии и кончая отжившими метафизическим системами, предрассудками здравого смысла и обыденными представлениями.

В качестве эталона научного знания в европейской культуре последних двухсот лет неизменно фигурировала опирающаяся на эксперимент математизированная физика , а в качестве примера изысканий, не имеющих ничего общего с наукой в таком ее понимании — философия, занятая глубинным исследованием сознания, т.е. изучением сознания не в его эмпирической данности и фактуальности (это дело эмпирической психологии), а в его трансцендентальных измерениях. Предпосылки, из которых исходят эти два типа исследований, а также результаты к которым они приходят, представляются не только разными, но несовместимыми друг с другом, взаимно друг друга отрицающими.

Тот способ понимания науки и научного мышления, который сложился в европейской культуре в Новое Время и который как будто бы является прямым отрицанием «философии субъективности», в действительности разделяет с последней некоторые исходные позиции, которые вполне вне-научны и научными быть не могут, ибо определяют сам характер научной практики. Европейская наука последних столетий и философская мысль, которой отказывают в статусе научности, в действительности оказываются двумя сторонами некоего единого целого, разрабатывая две формы приложения единой ценностно-познавательной установки: к исследованию природы , с одной стороны, и к изучению человека, мира его сознания, его ценностей, его свободы, с другой. От смены этой установки зависит изменение взаимоотношения научных и вне-научных форм мышления, их места в системе культуры, способов их взаимодействия.

Переосмысление этой установки означает новое понимание человека и природы, укорененности человека в бытии и в меж-человеческих коммуникациях. Влиятельность этого критического переосмысления во многом зависит от того, насколько оно поддерживается реальными трансформациями в самой цивилизации. Сегодня можно говорить о том, что необходимость отказа от односторонне технологического пути развития (тупиковый характер которого выявился особенно в связи с экологическим кризисом) осознается все более остро. Значит, можно ожидать того, что попытки переосмысления, о котором идет речь, будут все более частыми. Но это означает новое понимание научности и тех вне-научных предпосылок, которые лежат в основании науки, а также отношения научного мышления к разнообразным вне-научным мыслительным образованиям.

Кратко остановлюсь на трех современных попытках по-новому понять научный способ исследования на основе новой онтологии человека и природы. Я имею в виду:
концепцию известного физико-химика, Нобелевского лауреата И.Пригожина (которую он иногда называет «философией нестабильности»),

«экологическую теорию» зрительного восприятия крупнейшего специалиста в этой области Дж. Гибсона

и широко сегодня обсуждаемый в психологии т.н. «коммуникационный подход».

В.А.Лекторский Научное и вненаучное мышление: скользящая граница

Еще статьи этого автора, дополняющие тему:

tolldo @ 2009-09-25T11:04:00

2009-09-25T07:30:49Z

Спасибо utro_vecher за ссылку на портал UniverTV.ru

Действительно, имеется много интересных видеоматериалов.

Конечно, не для углубленного изучения темы, а больше для общей эрудиции. Но есть и особенно интересные.

Некоторые ткнул, да и выключил... понятно.

А вот выступление Ж.-А. Миллера (2,5 часа) посмотрел полностью. Причем половину времени занимают его ответы на вопросы.
Живая речь все-таки отличается от чтения текстов Лакана.

Милый мой, твоя улыбка ...

2009-08-15T05:40:11Z

так случилось

via ivanov_petrov

Луман

2009-07-15T09:34:48Z

Никлас Луман (Luhmann) (1927—1998)

Один из выдающихся социологов прошлого столетия.

Его важнейшим достижением является разработка теории общества как коммуникативной системы в контексте современной системной теории.

Читать Лумана довольно занятно, но тяжело (наследник немецкой классической философской школы). Для начального знакомства я посмотрел вот эту его книжку:

«Введение в системную теорию»

Это магнитофонные записи 14 лекций, прочитанных Луманом в 1991—1992 гг. в Билефельдском университете.

Для технаря здесь, прежде всего, будет интересно то, как Луман обходится с понятиями «информация» и «коммуникация».

1. Информация. В разговорной речи мы употребляем слова «данные» и «информация» и представляем себе листочки, записочки, маленькие частички или элементы, передаваемые туда-сюда. Информацию откуда-то получают и передают дальше, предварительно добавив к ней что-то свое, деформировав ее, извратив или сделав с ней что-то еще, но это всегда своего рода готовый продукт, переходящий из рук в руки. Это, конечно же, вписывается в теорию передачи информации.

Однако, если приглядеться повнимательнее к тому, как определяется информация, то можно увидеть, что здесь имеет место удивление или выбор из нескольких возможностей. Когда мы читаем в газете новость из области спорта, например, что кто-то выиграл или проиграл или был настолько болен, что не смог участвовать в соревновании, мы с самого начала имеем дело с контекстом, в котором может произойти нечто подобное. Мы не знаем заранее — когда, не знаем — кто выиграет, а кто проиграет, но теннисист не может выиграть футбольный матч, так что горизонты информации всегда каким-то образом и обычно довольно узко определены. И нам не приходится прощупывать весь диапазон возможного, прежде чем мы поймем новость. Речь всегда идет о двухчастном процессе: о диапазоне возможностей и затем об отборе, в соответствии с которым происходит это и ничто другое.

И отсюда Луман делает совершенно великолепный вывод:

Информация не может передаваться в систему извне, информация может быть только внутри системы. Информацию в принципе никак нельзя передать кому-то чужому. Каждая система сама производит информацию и обрабатывает ее внутри себя.

2. Коммуникация. Существует традиция понимать коммуникацию как действие или деятельность по передаче кому-то другому сообщений и приему таких сообщений.

Чего добивается коммуникация? К чему она приводит? Каков ее эффект или функция? Согласно распространенной теории, коммуникация — это попытка кого-то в чем-то убедить. Человек пытается что-то передать, перенести какую-то информацию, которой он сам обладает, в голову другого человека и потом считать эту же самую информацию отправной точкой для общего мировоззрения или совместного действия. Функция коммуникации здесь состоит в установлении согласия. Поскольку обычно это сделать не удается или это сложно проконтролировать (в чужой голове), это превращают в норму, утверждая, что даже если этого не происходит фактически, все равно так должно быть. Люди должны стремиться к взаимному согласию.

Но Луман задает вопрос: Что будет, когда согласие достигнуто? Получается, что в условиях согласия коммуникация исчезает. А когда стандартами и нормами охвачены все, то исчезает и общество.

У Лумана другое объяснение. Коммуникация есть отдельный независимый процесс. При этом он может определять сообщение как действие, но этим не исчерпывается коммуникация в целом, а в лучшем случае только обозначаются адресаты (К кому мы должны обратиться, когда возникнут сомнения? К тому, кто это сказал!) или ответственность (Кто обработал информацию таким образом, что мы на нее купились, а потом выяснилось...).

Коммуникация — это процесс, смысловой процесс, поднявшийся над действием. Он атрибутирует, приписывает, конструирует действия, но сам действием не является. Коммуникация — это самонаблюдающая операция.

Конструктивизм

2009-07-15T07:21:23Z

Пишет юзер budilnik

Еще одна статья в Большую Российскую Энциклопедию, для меня самая важная из всех, что я написал. Всегда поражался, как ловко мы создаем собственную «объективную реальность», и вот наконец хоть как-то удалось воспеть тему в нашем минималистично-сухом стиле. А еще всегда поражался наивной вере столь многих людей науки в то, что их теория или «научная картина мира» — это она самая, объективная реальность и есть. Философией передовой науки сегодняшнего дня конечно же является конструктивизм (так что читайте, а не то совсем запылитесь в своем 19 веке), но революции в умах большинства ученых не произошло — представление о том, что вот этот видимый мной мир и есть объективная реальность слишком прочно укоренено в здравый смысл. Как до сих пор не произошло и революции в миропонимании после теории относительности и квантовой механики — слишком трудно менять привычки мышления... А ведь этот переворот во взгляде на мир намного покруче коперниковского.

КОНСТРУКТИВИЗМ эпистемологический, трактовка познания как конструирования, а эмпирической реальности — как продукта познавательной активности. К. противостоит филос. и науч. реализму — представлению о познании как об отражении «объективной реальности». К. исходит из того, что информация не содержится в объекте и не извлекается из него в ходе познания, а является продуктом того или иного субъект-объектного отношения, включающего позицию наблюдателя, его практическую деятельность, средства познания, в результате чего знания активно выстраиваются познающим субъектом в виде разного рода ментальных конструктов, моделирующих и предопределяющих его опыт.

Термин «К.» в этом значении начал использоваться Ж. Пиаже в кон. 1960-х гг. и приобрёл распространение в 1980-е гг. для обозначения широкого спектра теоретич. и методологич. построений, акцентирующих роль прошлого опыта, категоризации, установок и схем в процессе восприятия, роль языка, дискурсов и др. культурных практик в построении картины мира, роль социальных, историч. и культурных факторов в производстве науч. знаний и т. п. В центре проблематики К. стоит исследование процесса конструирования знаний индивидом, социальным сообществом, наукой.

В генетической эпистемологии Пиаже интеллект рассматривается как инструмент адаптации к переживаемому миру, а его развитие – как конструирование всё более эффективных познават. схем. Тезис Пиаже «разум организует мир, организуя самого себя» стал программным для радикального К., оформившегося с выходом в 1981 сб. «Изобретённая действительность» («Die erfundene Wirklichkeit») австро-амер. философов Э. фон Глазерсфельда (р. 1917), П. Вацлавика (1921—2007) и Х. фон Фёрстера (1911—2002), говоривших не просто о конструировании знаний, а о конструировании реальности. Вслед за И. Кантом они отказывались от каких бы то ни было суждений относительно «вещей в себе», независимых от используемой понятийной системы: рационально судить можно только о мире опыта, сконструированном нейрофизиологич., психологич. и социо-культурными средствами наблюдения. Поскольку не существует объекта без субъекта, невозможна проверка (верификация или фальсификация) знаний путём их сравнения с единой для всех «объективной реальностью» и выработка единого для всех субъектов истинного знания. Вместо истинности знание (определяемое К. как организация эмпирич. мира) должно оцениваться в терминах полезности, в той мере в какой оно даёт возможность делать предсказания, придавать устойчивость и взаимосвязанность миру опыта, обслуживать коммуникацию. Эволюция знаний направляется степенью их пригодности для жизни и «естественным отбором», отсеивающим нежизнеспособные знания, но оставляющим простор для разнообразия жизнеспособных. По Глазерсфельду, если реализм трактует знание как «изображение» действительности, то К. может сравнить знание с ключом, открывающим один из возможных путей. Радикальный К. распространяет свои выводы на этику, подчёркивая персональную ответственность человека за творимый (конструируемый) им мир, в котором он живёт.

Основатель психологии личностных конструктов Дж. Келли определил свою филос. позицию как «конструктивистский альтернативизм», подчёркивая тем самым множественность возможных моделей мира, самого себя и др. людей. Согласно Келли, все конструкты, позволяющие адекватно взаимодействовать с миром, имеют право на существование, имеет смысл говорить лишь об их эвристич. ценности, но не о правильности.

В биологии идеи радикального К. развивали нем. нейрофизиолог Г. Ротт (р. 1942), а также создатели теории аутопоэзиса чилийские биологи У. Матурана (р. 1928) и Ф. Варела (1946—2001), рассматривающие живые организмы как системы, постоянно воссоздающие свою организацию на основе собственных внутренних закономерностей. Аутопоэтическая система характеризуется информационной замкнутостью — все внешние воздействия должны быть переведены в состояния нейронной активности, на которые только и реагирует такая система; в результате представления об окружении всегда конструируются на основе внутренних состояний системы. Согласно Ротту, мозг является автономной, закрытой системой, восприятие конструируется с помощью схем обработки информации; рецепторы органов чувств сигнализируют мозгу только об «элементарных событиях», раздражениях отд. нервных окончаний. Восприятие не является отражением чувственных данных, оно конструируется мозгом с помощью схем обработки информации, накопленных по мере предыдущей деятельности.

В социальных науках конструктивистский подход к обыденному и науч. познанию, получивший название социальный конструкционизм (или социальный К.), делает акцент на опосредованности познания коммуникацией, дискурсивными практиками и культурными конструктами, опираясь на концепцию языковых игр Л. Витгенштейна, анализ дискурсивных практик во французском постструктурализме (прежде всего, в работах М. Фуко), идеи Л. С. Выготского о культурно-историч. обусловленности человеч. психики, социологию науки Т. Куна и др. идеи, связанные с рефлексией социокультурных факторов порождения знаний.

В вышедшей в 1966 работе П. Бергера и Т. Лукмана «Социальное конструирование реальности» (рус. пер. 1995) были заявлены осн. тезисы социального конструкционизма как исследовательской программы, направленной на изучение того, как общепринятая в той или иной культуре «консенсусная реальность» формируется в результате социальных взаимодействий, включая в себя значения, классификации, ценности, социальные институты, воспринимаемые как части «объективного» миропорядка.

Социальный К. объединяет разл. направления на стыке психологии, социологии, лингвистики, культурной антропологии, характеризующиеся критическим подходом к «само собой разумеющимся» знаниям, интересом к механизмам культурно-историч. обусловленности воспринимаемой реальности, вниманием к социальным процессам, опосредующим познание, и анализом связи между знанием и поведением (социальными последствиями знания). С т. зр. социальных конструкционистов реальность конструируется не индивидом, а обществом: любые ментальные конструкции выступают как продукт коммуникации и совместной деятельности людей. Исследования, выполненные в этой парадигме, представляют собой критич. анализ идеологии и доминирующих представлений о реальности (напр., феминистские исследования гендера), в т. ч. науч. теорий как социальных конструкций (австр. социолог К. Кнорр-Цетина и др.); подчёркивается относительность любой теории, неполнота и дополнительность разных т. зр.

Амер. психолог К. Дж. Герген (р. 1935) видит задачу социальных наук, теории которых неизбежно содержат замаскированные ценности и предписания, не в описании реального мира, а в конструировании новых форм отношений и поведения. Он критикует «изобразительную» концепцию языка науки, согласно которой язык функционирует как карта или картина мира, показывая, что речь учёного всегда утверждает определённые ценности и отношения, служит достижению какого-то эффекта. По Гергену, термины психологии культурно и исторически обусловлены (напр., такие понятия социальной психологии как конформизм или когнитивный диссонанс несут отрицательную оценочную нагрузку и содержат скрытые представления о должном поведении).

Один из основателей дискурс-анализа Р. Харре (р. 1927), предложил переключить внимание с поиска Я как сущности на методы конструирования Я в ходе коммуникации и «повествования о себе». Осн. функция дискурса – «приводить объекты в бытие, создавать структуру реальности» путём установления и согласования значений, понятных участникам коммуникации. «Ментальная реальность» конструируется в «реальности разговора»; вместо психологич. феноменов следует изучать речевые акты, чем и занимается дискурс-анализ. Близкие по смыслу концепции конструирования Я были развиты в теории социальной идентичности А. Тэшфела и в нарративной психологии.

К. нашёл применение в ряде прикладных областей, прежде всего в теории обучения, понятой как процесс активного и основанного на ранее усвоенных знаниях конструирования учениками ментальных моделей мира их практич. деятельности. На этой теории основана система конструктивистской педагогики, которая стремится создать для учеников развивающую среду, обеспечивающую доступ к разл. описаниям реальности, научить способам конструирования знаний, исходя из индивидуальности и неповторимого опыта каждого ученика. В психотерапии П. Вацлавика ставится задача научить клиентов создавать альтернативные, более адаптивные конструкции-описания мира, в котором они живут, и своего места в нём. В нарративной психотерапии, работающей с описанием жизненного пути, конструируются биографич. версии прошлого, исходя из задач настоящего. Методы дискурс-анализа используются в критическом анализе продуктов массовой коммуникации.

Лит.: Invented Reality: How Do We Know What We Believe We Know? (ed. Watzlawick Р.). N.Y., 1984; Designing environments for constructive learning (ed. Duffy T.M., Lowyck J., Jonassen D.H.). Heidelberg, 1993; Roht G. Das Gehirn und seine Wirklichkeit. Kognitive Neurobiologie und ihre philosophen Konsequenzen. Frankfurt am Main, 1994; Burr V. An introduction to social constructionism. L., 1995; Constructivism in education (ed. Steffe L. P., Gale J.). Hillsdale, 1995; Glasersfeld E. von. Radical Constructivism. L., 1995; Luhmann N. Social Systems. Stanf., 1995; Searle J. The Construction of Social Reality. N.Y., 1995; Constructivism: Theory, perspectives, and practice (ed. Fosnot C. T.). N.Y., 1996; Schmidt S. Der Diskurs des Radikalen Konstruktivismus. Frankfurt am Main, 1996; Collin F. Social reality. L., 1997; Gergen K.J. Realities and relationships: soundings in social construction. Cambr., 1997; Якимова Е. В. Социальное конструирование реальности: социально-психологические подходы. М., 1999; Hacking I. The Social Construction of What? Camb., 1999; Knorr Cetina K. Epistemic Cultures: How the Sciences Make Knowledge. N.Y., 1999; Цоколов С. Дискурс радикального конструктивизма. Мюнхен, 2000; Матурана У., Варела Ф. Древо познания. М., 2001; Джержен (Герген) К. Дж. Социальный конструкционизм: знание и практика. Минск, 2003; Foerster H. von. Understanding Understanding. N.Y., 2003; Йоргенсен М. В., Филипс Л. Дж. Дискурс-анализ. Теория и метод. Харьков, 2008; Когнитивный подход / Сб. ст. под ред. В. А. Лекторского. М., 2008; Конструктивизм в эпистемологии в науках о человеке (материалы «круглого стола») // Вопросы философии, 2008, № 3; Handbook of Constructionist Research (ed. Holstein J.A., Gubrium J.F.). N.Y., 2008; Rockmore Т. On Constructivist Epistemology. Lanham, 2008.

А. В. Константинов

А вот как этот подход используется на практике. Возьмем например, такое занятие как пинание трупа научной психологии. Конструктивизм предоставляет для этого отличные возможности, — вот например, как изящно это выглядит в исполнении модного мыслителя Кеннета Гергена:

Социальный психолог, чьи ценности не влияют на предмет и методы его исследования или язык описания, которым он пользуется — большая редкость. Генерируя знания о социальном взаимодействии, мы также сообщаем другим о своих личных ценностях. Тот, кто пользуется нашими знаниями, таким образом, получает двойственное послание: послание, которое бесстрастно описывает то, что есть, и послание, которое незаметно предписывает то, как оно должно быть. Например, оценки конформности содержат отношение к конформисту как к человеку второго сорта, как к социальной овце, которая готова променять свою собственную точку зрения на ошибочное мнение других. В результате, модели социальной конформности делают индивида чувствительным к факторам, которые могут привести его к социально предосудительным действиям. Таким образом, знание нивелирует значимость этих самых факторов в будущем.

Исследования по изменениям установок часто несут с собой точно такие же обертона. Знание в области изменения установок льстит человеку, он начинает верить в то, что обладает властью воздействовать на других, что подразумевает низведение других до статуса несчастных объектов манипуляции. Таким образом, теории изменения установки делают индивида сверхчувствительным и дефенсивным по отношению к факторам, которые потенциально могут влиять на него. Точно так же теории агрессии обычно осуждают агрессора, а модели межличностных переговоров пренебрегают вопросом эксплуатации [другого]… Казалось бы теория когнитивного диссонанса свободна от ценностей, однако большинство исследований в этой области рисуют нам редуцирующего диссонанс индивида в самых нелестных тонах: «Как глупо, — говорим мы, — что люди должны хитрить, занижать свои тестовые показатели, менять свое мнение о других или есть то, что им не хочется, только для того, чтобы поддержать соответствие».

К сожалению, выходит так, что профессия, посвященная объективному развитию знаний, использует свою позицию для того, чтобы заниматься пропагандой среди ничего не подозревающих реципиентов этих знаний. Понятия в нашей области редко бывают свободными от ценностной нагрузки, и большинство из них может быть заменено другими понятиями, несущими совсем другой ценностный багаж. Классическая авторитарная личность, давно со всех сторон обстрелянная в нашей литературе, очень напоминает личность типа «J» (Йенш, 1938), которую в Германии воспринимают в весьма позитивном свете. То, что в нашей литературе называется ригидностью, в их рассматривается как стабильность; наши гибкость и индивидуализм видятся ими как слабохарактерность и эксцентричность. Такие, связанные с терминологическими ярлыками искажения, переполняют литературу. Например, высокое самоуважение могло бы быть названо эготизмом; потребность в социальном одобрении можно перевести как потребность в социальной интеграции; когнитивную дифференциацию — как мелочный педантизм; творчество — как девиантность; внутренний контроль как эгоцентризм. Точно также, если бы наши ценности были иными, социальная конформность считалась бы солидарностью, изменение установок — когнитивной адаптацией и т.д.

Помимо просто сетований на пропагандистские эффекты психологической терминологии, важно проследить их источники. Оценочная нагрузка теоретических понятий частично кажется нам намеренной. Акт публикации предполагает желание быть услышанным. Однако ценностно-нейтральные термины малоинтересны для потенциального читателя, а ценностно-нейтральные исследования быстро забываются. Если бы подчинение называлось «альфа-поведением», не считалось предосудительным и не ассоциировалось с фашизмом, публичный интерес к этой теме был бы ничтожным. В дополнение к удержанию интереса публики и профессионалов, ценностно-нагруженные понятия являются для психологов экспрессивными отдушинами. Я разговаривал с бесконечным числом студентов, пришедших в психологию по глубоко гуманистическим соображениям. Среди них — неудавшиеся поэты, философы, гуманитарии, которые находят научный метод одновременно и средством самовыражения, и препятствием для него. Им очень не нравится очевидный факт, что для психолога допуском к открытому самовыражению в профессиональных средствах медиа является его жизнь, почти целиком проведенная в лаборатории. Многие хотели бы поделиться своими ценностями с другими напрямую, не будучи связанными постоянными требованиями систематических доказательств. Для них ценностно-нагруженные понятия — компенсация консерватизма, обычно связанного с этими требованиями. Более продвинутый в карьере психолог может позволить себе больше. Тем не менее, обычно мы склонны рассматривать наши идеи не как личные искажения, имеющие пропагандистские последствия, а как отражение «основных истин».

via utro_vecher

The sensibles

2009-07-01T18:21:17Z

Научно-исследовательский мультфильм :)

Белбин

2009-06-29T18:01:33Z

Рэймонд Мередит Белбин (Belbin) (р. 1926)

Британский психолог, выпускник Кембриджа.
Известен как автор методики формирования эффективных управленческих команд.

Мало кто (и тем более в России) понимает, в чем суть теории Белбина. И басня «Квартет» — одна из симпатичных иллюстраций того, как не нужно применять эту методику.

Некоторые полагают, что методика Белбина — это такой тест на совместимость участников группы. Это не так. Тест не выявляет совместимость людей в группе.

Полагают также, что этот небольшой тест выявляет профессиональные склонности человека. Каждый может ответить на несколько вопросов и получить рекомендации, чем ему лучше заниматься. Это тоже не так. Тест Белбина не решает задач профессиональной ориентации.

И вообще, методика Белбина, она не для всех :)

Итак:

Что это такое?
Зачем это нам?
Как это появилось?
Почему это работает?

На самом деле это методика создания специализированной распределенной структуры, управляющей разработкой потребительского продукта. Другими словами, это реализация идеи распределенного маркетинга.

Где распределили маркетинг? — По всей организации. Нет конкретного человека, отвечающего за разработку продукта. Теперь маркетингом занимаются все, но каждый по-своему. Эта идея становится модной сейчас. Но Белбин придумал как ее реализовать 30 лет назад!

Мысль основана на простой максиме: в продукте как в зеркале отражены особенности того, кто его сделал. Продукт — это портрет фирмы-разработчика. Необычный, но портрет.

Допустим, мы делали велосипед. И мы сделали велосипед! Но наш велосипед отличается от их велосипеда тем же чем они отличаются от нас.

Если вы производите не товар, а продукт. Если сбыт основан не на выпихивании конкурентов с рынка и системе жесткой работы с покупателем. Если, наоборот, вы по-настоящему стремитесь решать в продукте потребности покупателей. Тогда есть смысл задуматься о чем-то похожем на методику Белбина.

Однако здесь есть несколько серьезных сложностей. И первая сложность — нужно отказаться от авторитарных иерархических методов управления. Тут надо понимать, что термин «авторитарный» означает не только способ поведения начальства, но и в еще большей степени способ поведения подчиненных. И именно рядовым сотрудникам, привыкшим к нашим совковым иерархическим порядкам, труднее всего изменить себя.

Белбин основывается на идеях самореализации, развивавшихся в концепциях гуманистического менеджмента, связанного с именами Д. Макгрегора и А. Маслоу. Так Макгрегор утверждал, что эффективность деятельности организации прямо пропорциональна ее успехам в деле раскрытия человеческого потенциала. Он обозначал терминами «Теория X» и «Теория Y» два различных набора наших представлений о людях. Это не определенные стили управления, а именно принятые нами системы представлений о людях.

«Ключевая проблема высшего руководства состоит в определении характера наших представлений (как имплицитных, так и эксплицитных) о наиболее эффективном способе управления людьми. Система представлений руководства, осуществляющего контроль над некими человеческими ресурсами, полностью определяет характер организации».

«Теория X» — это система взглядов, предполагающая жесткое авторитарное управление людьми. Предполагается, что обычный работник на рабочем месте стремится «валять дурака», всячески отлынивать и ничего не делать. Поэтому его нужно всячески и постоянно пинать, проверять, контролировать. Обычный работник предпочитает роль простого исполнителя, что избавляет от ответственности за принятые решения. Работник ходит на работу только из-за зарплаты, лишен всяческих амбиций и нематериальных стремлений.

«Теория Y» — это взгляд на работника, предполагающий, что работа для человека столь же естественна и приятна, как отдых или игра. Многие люди обладают должным самоконтролем, проявляют необходимую инициативу и охотно берут на себя ответственность, будучи движимыми к достижению неких целей. При этом основным стимулом является не боязнь наказания, а стремление к успеху и самореализации. Обычный человек обладает значительным творческим потенциалом и изобретательностью.

Таким образом, условием применения модели Белбина является менеджмент, основанный на «Теории Y». Но этого мало. Качества, учитываемые в распределенной модели, возможны только у зрелых людей. Это значит, что они не даны тому или иному человеку изначально, а формируются в процессе долгого и упорного труда. Эти качества есть результат саморазвития.

Поэтому тест Белбина изначально разрабатывался для зрелых людей. Специально оговаривался возраст старше 40 лет. Предполагалось, что более молодые люди в принципе не могут быть участниками таких команд, так как этих качеств в развитом виде у молодых просто нет. Позднее Белбин убрал возрастное ограничение, согласившись на возражения, что физический возраст не равен психологическому. Это значит, что кто-нибудь может созреть и раньше, но будут и такие, кто не повзрослеет никогда.

Это можно пояснить таким примером. У 14-летнего юноши спросим, какой ногой он лучше всего исполняет удар по футбольному мячу, правой или левой? Допустим, выяснится, что правая у него работает гораздо лучше, чем левая. Но этот факт сам по себе не означает, что футбольный клуб «Зенит» может пригласить этого юношу к себе вместо Андрея Аршавина.

Точно так же тест Белбина выявляет лишь взаимное соотношение профессиональных навыков у человека. Уровень же этих навыков предполагается из условия психологической зрелости, на что косвенно указывает возраст. Этому нельзя научиться, прослушав какую-либо лекцию. Поэтому для людей сильно моложе 40 лет тест Белбина не имеет никакого смысла. Бессмысленно и участие незрелых людей в специфической командной работе.

Продолжение следует

tolldo @ 2009-06-29T16:38:00

2009-06-29T12:58:44Z

К треду о головоломках :)

Вопрос от Леонида Ивановича Куббеля (460, 1922 г.)

Белые начинают и выигрывают

Кажется, что черная пешка неминуемо пройдет в ферзи. Как и чем этому можно помешать?

Гломур

2009-06-23T18:12:29Z

Ксения Собчак побывала в Северной Корее

А далеко ли мы сами ушли от этого зоопарка?

И бонус — картина современного корейского художника Хван Чхоль-хо В раздумьях... 2007 г.

Спенсер-Браун

2009-06-15T15:41:54Z

Джордж Спенсер-Браун (Spencer-Brown) (р. 1923)

Английский математик, философ и т. д.

Известен своими концепциями, изложенными в книге Laws of Form ("Законы формы") (1969 г.)

Такой фрагмент из этой книги:

Любые великие открытия в математике и других дисциплинах, если уж они совершены, кажутся чрезвычайно простыми и очевидными, и делают всех, включая открывателя, глупцами, которые до сих пор не могли этого открыть. Слишком часто забывается, что древним символом источника зарождения мира является шут (дурак), и эта глупость, будучи божественным состоянием, не является обстоятельством, которым можно гордиться или осуждать его.

К сожалению, мы находим, что сегодня системы образования настолько далеко отошли от этой простой истины, что учат нас гордиться тем, что мы знаем, и стыдиться невежества. Это порочно дважды. Это порочно не только потому, что гордость — сама по себе смертный грех, но, кроме того, учить гордости за знания — значит воздвигнуть эффективный барьер перед развитием того, что мы уже знаем, поскольку он делает стыдными попытки посмотреть по ту сторону стены, воздвигнутой собственным невежеством.

Для любого человека, готового с уважением вступить в царство своего великого и всеобщего невежества, секреты бытия в конце концов раскроются, и они будут раскрываться в мере, соответствующей его свободе от естественного или внушенного стыда в его отношении к их раскрытию.

Перед лицом сильного и действительно яростного социального давления на них, немногие люди готовы принять этот простой и благодарный путь к здравомыслию. И кто в обществе, где видный психиатр может заявлять, что, если бы был шанс, то подверг бы Ньютона электрошоковой терапии, может упрекать того, кто боится так делать?

Чтобы постигнуть такую наипростейшую истину, которую знал и применял Ньютон, требуются годы размышлений. Не деятельности. Не доказательств. Не расчетов. Не упорного труда. Не чтения. Не разговоров. Не прикладывания усилий. Не думания. Просто удержания в мозгу того, что нужно знать. А еще те, кто смело идут этим путем к реальному открытию, не только не получают практически никакой поддержки в том как это делать, они активно подавляются и вынуждены хранить свое открытие в секрете, притворяясь, между тем, что они вовлечены в безумные заблуждения и соответствуют тем тупиковым взглядам, в которые окружающие не перестают верить.

О фальсификации истории

2009-06-08T06:42:20Z

Как известно, наши власти вдруг очень озаботились фальсификациями истории :)
Прокомментирую это событие такой цитатой:

История не завершена, она таит в себе бесконечные возможности; любая концепция познанного исторического целого разрушается, новые факты открывают в прошлом не замеченную нами раньше истину. То, что прежде отпадало как несущественное, обретает первостепенную значимость. Завершение истории кажется нам невозможным, она движется из одной бесконечности в другую, и бессмысленно прервать ее может лишь внешняя катастрофа.

Мы внезапно ощущаем неудовлетворенность историей. Нам хотелось бы прорваться сквозь нее к той точке, которая предшествует ей и возвышается над ней, к основе бытия, откуда вся история представляется явлением, которое никогда не может быть внутренне «правильным»; прорваться туда, где мы как бы приобщимся к знанию о сотворении мира и уже не будем полностью подвластны истории. Однако вне истории для нас в области знания нет архимедовой точки. Мы всегда находимся внутри истории. В стремлении достигнуть того, что было до истории, что проходит сквозь нее или будет после нее, всеобъемлющего, самого бытия, мы ищем в нашей экзистенции и трансцендентности того определения, чем могла бы быть эта архимедова точка, если бы она могла быть выражена в форме современного знания.

Мы выходим за границу истории, когда обращаемся к природе. На берегу океана, в горах, в буре, в льющихся лучах восходящего солнца, в игре красок стихии, в безжизненном полярном царстве снега и льда, в девственном лесу — повсюду, где мы слышим голос неподчинившейся человеку природы, мы можем внезапно почувствовать себя свободными. Возврат к бессознательной жизни, возврат в еще большую глубину и ясность безжизненной стихии может возбудить в нас ощущение тишины, восторга, единства, свободного от боли. Однако это обман, если мы видим в нем нечто большее, чем случайно открывшуюся тайну молчаливого бытия природы, этого бытия по ту сторону всего того, что мы называем добром и злом, красотой и уродством, истиной и ложью, этого бросающего нас в беде бытия, не знающего ни сострадания, ни жалости. Если мы действительно обретаем там прибежище, то это значит, что мы ушли от людей и от самих себя. Если же мы видим в этом мгновенном пленяющем нас соприкосновении с природой немые знаки, которые указывают на нечто, возвышающееся над всей историей, но не открывают его, тогда в этом соприкосновении с природой заключена истина, так как оно открывает перед нами путь, а не удерживает нас у себя.

Мы выходим за границы истории в сферу вневременной значимости, истины, не зависящей от истории, в сферу математики и всепокоряющего знания, всех форм всеобщего и общезначимого, которая не ведает преобразований, всегда есть — познанное или непознанное. В постижении этой ясности значимого мы подчас ощущаем душевный подъем, обретаем твердую точку, бытие, которое постоянно есть. Однако и в этом случае мы идем по неверному пути, если держимся за него. И эта значимость — знак, в нем не заключено содержание бытия. Это постижение странным образом не затрагивает нас, оно открывается в процессе все большего проникновения в него. Оно есть, в сущности, форма значимости, тогда как его содержание отражает бесчисленное множество сущего, но никогда не отражает бытие. Здесь в устойчиво существующем находит покой только наш рассудок, не мы сами. Однако тот факт, что эта значимость есть независимая и освобожденная от истории, в свою очередь указывает на вневременное.

Мы выходим за границы истории в область основных пластов историчности, т. е. обращаясь к историчности мироздания в целом. От истории человечества ведет путь к той основе, откуда вся природа — сама по себе неисторичная — озаряется светом историчности. Однако это доступно только спекулятивному мышлению, для которого служит своего рода языком тот факт, что навстречу историчности человека как будто что-то движется из недр природы в своем собственном биологическом облике, в ландшафте и явлениях природы. Сами по себе они лишены смысла и случайны, являют собой катастрофы или равнодушное пребывание в мире, и все-таки история как бы одухотворяет их, будто они соответствуют друг другу и выросли из одного корня.

Мы преодолеваем историю, двигаясь к бессознательному. Дух человека сознателен. Сознание - то средство, вне которого нет ни знания, ни опыта, ни человеческого бытия, ни отношения к трансцендентности. То, что не есть сознание, называется бессознательным. Бессознательное — это негативное, бесконечное по многозначности своего содержания понятие.

Наше сознание направлено на бессознательное, т. е. на все то, что мы находим в мире, что не сообщает нам, однако, своей внутренней сущности. Наше сознание опирается на бессознательное, оно все время вырастает из бессознательного и возвращается к нему. Однако узнать что-либо о бессознательном мы можем только посредством сознания. В каждом сознательном действии нашей жизни, особенно в каждом творческом акте нашего духа, нам помогает бессознательное, присутствующее в нас. Чистое сознание ни на что не способно. Сознание подобно гребню волны, вершине над широким и глубоким основанием.

Это составляющее нашу основу бессознательное имеет двоякий смысл: бессознательное как природа, всегда покрытая мраком, и бессознательное как ростки духа, стремящегося быть открытым.

Если мы преодолеем историю, превратим ее в бессознательное в качестве сущего, которое открывается в явлении сознания, то это бессознательное никогда не будет природой, но будет тем, что являет себя в создании символов, в языке, в поэзии, изображении и самоизображении, в рефлексии. Мы живем, не только основываясь на нем, но и стремясь к нему. И чем отчетливее сознание выявляет его, тем оно становится субстанциальнее, глубже, шире в своем присутствии. Ибо в нем пробуждаются те ростки, чье бодрствование усиливает и расширяет его самого. Дух в своем движении в истории расходует не только преднайденное бессознательное, но и создает новое бессознательное. Однако обе эти формы выражения неправильны перед лицом единого бессознательного, проникновение в которое есть не только процесс истории духа, но которое есть бытие над, до и после всякой истории.

Однако в качестве бессознательного оно определяется только негативно, с помощью этого понятия нельзя обрести шифр бытия, к чему тщетно стремился Э. Хартман в мире позитивистского мышления. Бессознательное значимо лишь постольку, поскольку оно получает определенный образ в сознании и тем самым перестает быть бессознательным. Сознание — это действительное и истинное. Наша цель — углубленное сознание, а не бессознательное. Мы преодолеваем историю, обращаясь к бессознательному, чтобы тем самым прийти к углубленному сознанию.

Тяга к бессознательному, всегда охватывающая нас в беде, обманчива. Она остается таковой, пытается ли вавилонский бог повернуть вспять развитие шумного мира словами: «Я хочу спать», мечтает ли человек западной культуры вернуться в рай, в состояние, в котором он пребывал до того, как вкусил плод с древа познания, считает ли он, что ему лучше бы не родиться, призывает ли вернуться к естественному состоянию до возникновения культуры, видит ли в сознании угрозу, полагает ли, что история пошла по ложному пути и ее надо повернуть вспять,— все это одно и то же в различных формах. Это не преодоление истории, а попытка уклониться от нее и от своего существования в ней.

Понимание истории в ее целостности выводит нас за пределы истории. Единая история перестает быть историей. Уловить это единство уже само по себе означает вознестись над историей, достигнуть основы того единства, посредством которого есть это единство, позволяющее истории стать целостностью. Однако это вознесение над историей, стремящееся к единству истории, само остается задачей в рамках истории. Мы живем, не обладая знанием о единстве, но, поскольку мы живем, вырастая из этого единства, наша жизнь в истории становится надысторической.

Вознесение над историей становится заблуждением, если мы уходим от истории. Основной парадокс нашей экзистенции, который заключается в том, что только в мире мы обретаем возможность подняться над миром, повторяется в нашем историческом сознании, поднимающемся над историей. Нет пути в обход мира, путь идет только через мир, нет пути в обход истории, путь идет только через историю.

Взирая на долгую доисторию и краткую историю человечества, мы невольно задаем вопрос: не является ли история на фоне этих сотен тысячелетий преходящим явлением? На этот вопрос, по существу, ответить нельзя, разве только общей фразой: то, что имеет начало, имеет и конец, пусть он придет даже через миллионы или миллиарды лет.

Однако ответ, который не может нам дать наше эмпирическое знание, является излишним для нашего осознания бытия. Ибо даже если допустить, что наше представление об истории значительно модифицируется в зависимости от того, видим ли мы в истории бесконечный прогресс или различаем тень ее конца, существенным остается для нас то, что историческое знание в целом не есть последнее знание. Все дело в том, чтобы воспринимать настоящее как вечность во времени. История ограничена далеким горизонтом, в котором настоящее значимо как прибежище, некое утверждение себя, решение, выполнение. Вечное являет себя как решение во времени. Для трансцендирующего сознания экзистенции история растворяется в вечности настоящего.

Однако в самой истории перспектива времени остается, быть может, еще в виде длительной, очень длительной истории человечества на едином теперь земном шаре. В этой перспективе каждый человек должен задать себе вопрос — какое место он там займет, во имя чего он будет действовать.

Карл Ясперс Истоки истории и ее цель (1948 г.)

Прагматизм: pro & contra

2009-06-02T07:32:03Z

Большая советская энциклопедия:
Прагматизм (от греч. prágma, родительный падеж prágmatos — дело, действие), субъективно-идеалистическое философское учение. Возникло в 70-х гг. 19 в. в США и получило наибольшее распространение в 20 в. в период до 2-й мировой войны 1939—45, оказав сильнейшее влияние на всю духовную жизнь страны. Основные идеи П. высказал Ч. Пирс, затем эту доктрину разрабатывали У. Джемс, Дж. Дьюи, Дж. Г. Мид. П. имел сторонников также в Великобритании (Ф. К. С. Шиллер) и др. странах.

Обвинив всю прежнюю философию, равно как и преобладавший в то время в англо-американских университетах абсолютный идеализм Ф. Брэдли — Дж. Ройса, в отрыве от жизни, абстрактности и созерцательности, П. выступил с программой "реконструкции в философии": философия должна быть не размышлением о первых началах бытия и познания, чем она считалась со времён Аристотеля, но общим методом решения тех проблем, которые встают перед людьми в различных жизненных ("проблематических") ситуациях, в процессе их деятельности, протекающей в непрерывно меняющемся мире. Примыкая к традиции субъективно-идеалистического эмпиризма, П. отождествляет всю окружающую человека реальность с "опытом", не сводимым, однако, к чувств, восприятиям, а понимаемым как "все, что переживается в опыте" (Дьюи), то есть как любое содержание сознания, как "поток сознания" (Джемс). Субъективно-идеалистический эмпиризм П. роднит его с махизмом, своей же иррационалистической тенденцией П. сближается с учением французского философа А. Бергсона. Согласно П., опыт никогда не дан нам изначально как нечто определённое, но все объекты познания формируются нашими познавательными усилиями в ходе решения возникающих жизненных задач. Используя односторонне истолкованные идеи Ч. Дарвина, П. рассматривает мышление лишь как средство для приспособления организма к среде с целью успешного действия. Функция мысли — не в познании как отражении объективной реальности и соответствующей ориентации деятельности, а в преодолении сомнения, являющегося помехой для действия (Пирс), в выборе средств, необходимых для достижения цели (Джемс) или для решения "проблематической ситуации" (Дьюи). Идеи, понятия и теории — это лишь инструменты, орудия или планы действия. Их значение, согласно основной доктрине П. — т. н. "принципу Пирса", целиком сводится к возможным практическим последствиям. Соответственно "... истина определяется как полезность..." (Dewey J., Reconstruction in philosophy, Boston, 1957, p. 157) или работоспособность идеи. Такое определение истины является наиболее характерной и наиболее одиозной доктриной П., из которой вытекает абсолютизация роли успеха, превращение его не только в единственный критерий истинности идей, но и в само содержание понятия истины.

Прагматистская теория истины непосредственно использовалась Джемсом для оправдания религиозной веры: "... гипотеза о боге истинна, если она служит удовлетворительно..." ("Прагматизм", СПБ, 1910, с. 182). "Прагматизм, — писал В. И. Ленин, — высмеивает метафизику и материализма и идеализма, превозносит опыт и только опыт, признает единственным критерием практику... и... преблагополучно выводит изо всего этого бога в целях практических, только для практики, без всякой метафизики, без всякого выхода за пределы опыта..." (Полное собрание соч., 5 изд., т. 18, с. 363, прим.). Применение П. в социально-политической области неизменно служило апологетическим целям для оправдания политических акций, способствующих укреплению существующего строя.

С конца 1930-х гг. влияние П. в американской философии начинает ослабевать. С иммиграцией ряда европейских философов получают распространение др. философские течения. Однако, утрачивая значение ведущего философского направления, П. продолжает оказывать влияние на решение многих методологических и логических проблем (У. Куайн, К. И. Льюис, Н. Гудмен, Э. Нагель и др.), в значительной мере определяя и стиль политического мышления в США. Реставрированная прагматистская концепция практики используется правыми ревизионистами (особенно из югославского журнала "Праксис") для извращения марксистского понимания практики и для борьбы против ленинской теории отражения.

Ханс Йоас в работе «Креативность действия» пишет: «... когда я впервые познакомился с прагматизмом, он сразу же невероятно привлек меня; уже при этой первой встрече он мне показался долгожданным выходом из дилемм и апорий, свойственных немецкой мыслительной традиции. Ядром прагматизма мне представлялось ... понятие креативности действия. Такое определение ядра прагматизма сильно отличается от представлений о прагматизме, которые уже давно распространились по Европе.»

Огромный ущерб в этом отношении нанесло представление, к которому подтолкнули некоторые необдуманные формулировки Уильяма Джеймса, о том, что прагматизм — это прежде всего новая теория истины, заключающаяся в простом отождествлении истины и полезности. То, что приносит пользу действующему субъекту или удовлетворяет его чувства, он (или она) может считать истинным. ... Отождествление истинного и полезного вообще не могло всерьез восприниматься в философии; однако тем более серьезной была ситуация вокруг этого положения за пределами философии, поскольку в соответствии с ним нападки на истину следовало понимать как нападки на культуру в целом. В Европе, особенно в виду антиамериканских настроений, эти нападки интерпретировались таким образом, как если бы прагматистская теория истины являлась саморазоблачением торгашеского духа, враждебного любой философии и науке. В этом ложном обвинении сошлись национально-консервативные и "левые" критики.

И хотя Уильям Джеймс, Чарльз Пирс, Джон Дьюи и Джордж Герберт Мид в таком изложении могли видеть лишь карикатуру на свои возрения и сделали все, чтобы исправить положение ... критики остались при своем мнении. Примерно в 1950-х годах в работах Карла-Отто Апеля и Юргена Хабермаса эти стереотипы были преодолены. В интеллектуальном пространстве Советского Союза и других социалистических государств, где доминировал марксизм, эти предубеждения за некоторым исключением оказались настолько сильными, что собственно рецепция прагматизма на сегодняшний день даже еще не началась. Этот факт вызывает особое сожаление ввиду возрождения, которое прагматизм сейчас переживает не только в США, но и в Германии и Франции.

А вот сами тексты.

Ч. С. Пирс Избранные философские произведения (pdf, 3,5 Mb)
Сборник статей основателя прагматизма Пирса, опубликованных в 1890-1905 годах. Из них статья "Закрепление верования", пожалуй, наиболее любопытна.

Дж. Дьюи Реконструкция в философии
Работа Джона Дьюи состоит из восьми лекций, прочитанных в 1919 году в Японии, в токийском университете. Подробнейшее разъяснение основ философии прагматизма.

Аллахвердов

2009-05-31T14:42:08Z

Виктор Михайлович Аллахвердов о сознании
выступление 26.02.2008 в МГУ (время 1:17:57)

Циничный брендинг

2009-05-20T08:47:28Z

Интересный текст slavinsky запостил в ru_marketing

Массовый потребитель — существо малоинтеллектуальное, с высокоразвитым стадным чувством, ведущееся на всякие «наживки» и «крючки». Как часто подобные весьма циничные речи звучат среди компетентных специалистов по маркетингу, брендингу и рекламе, работающих «по обе стороны баррикад». Может, оно и не высказывается публично, но такое мнение широко распространено в профессиональных кругах...

А что, разве речь здесь идет только о пиве или чипсах? Точно таким же образом рассматривается потребитель и при разработке компьютерных систем. Это компьютер - умный, а user - это тупое животное. И лишь правильное и точное выполнение запланированных проектировщиком действий позволит считать его почти умным.

Модель homo economicus, авторитарной или минимальной личности, по умолчанию является частью любой компьютерной системы. Для разработчика реальность, она - внутри компьютера, а не снаружи. Там же, внутри, находится и настоящий пользователь. Там с ним происходят хорошие, правильные события. Там, внутри, осуществляются запланированные сценарии, исполняются поставленные цели и достигается "чувство глубокого удовлетворения". Интерфейс между компьютером и пользователем тоже, кстати, полностью находится внутри копьютера. Он связывает виртуального, правильного пользователя с компьютерной системой.

Настоящий же пользователь - это такая тварь, которая нажимает клавиши и шевелит мышью. Вообще-то он тут и не нужен. Компьютер гораздо лучше будет работать совсем без пользователя. Но по чьей-то прихоти приходится с присутствием юзера мириться.

А он, сволочь, что делает? Так и норовит что-нибудь испортить. Сам же нажимает неправильные кнопки, злостно портит оборудование и еще чем-то недоволен!

К таким пользователям нужно принять меры. Замечательной термин "человеческий фактор" придуман для обозначения того, с чем нужно бороться. В технической ситуации "человеческий фактор" вреден, его тут быть не должно. (Продажа товара, кстати, тоже техническая ситуация.)

Психология для внутреннего употребления может выдвигать любые лозунги. Да сколько угодно! Но если инженерную психологию привлекают к проектированию технического устройства, то только для того, чтобы уничтожить этот "человеческий фактор". Если человек сам, по своей воле не хочет стать роботом, у нас найдутся другие методы :) Это ведь не беда, что компьютер не умеет взаимодействовать с человеком. Так превратим пользователя в робота!

Человек, у него же на самом деле куча слабых мест. Им довольно легко можно манипулировать, он попадается на всякие наживки. Так пусть попадается! Для его же пользы. Мы же не для себя стараемся, а осчастливить его хотим. Для его же блага включили его в целевую аудиторию. И продуктивность, и satisfaction ему увеличили. Все ж правильно делаем. Что он еще хочет то?

Циничный брендинг

В баш

2009-04-28T19:16:41Z

Сообщение на одном из форумов:

Недавно приобрёл камеру Canon 400D. За небольшое время уже отснял кучу фоток и вот уже подумываю не совместить ли мне приятное с полезным. А именно подработка фотосъёмкой свадеб. С практикой фотосъёмки знаком не понаслышке - имел приличный опыт фотосъёмки с "Зенитом". Прикидываю что для этого нужно. Объектив в наличии пока только китовый, понимаю что нужен другой, но сейчас не потяну. Реально ли только с китовым? Нужна внешняя вспышка, по деньгам прикидываю тысяч за 6-8, порекомендуйте -какую лучше взять. Дополнительную карту памяти и аккумулятор куплю. Что ещё нужно? Штатив с "тросиком"- не знаю?, по моему не обязательно иметь.

Ответ:

Недавно приобрел себе в магазине медтехника скальпель. За небольшое время уже изрезал кожаный диван, и едва не прирезал свою собаку, и вот уже подумываю не совместить ли мне приятное с полезным. А именно - поработать кардиохирургом. С практикой хирургии знаком не понаслышке - имел приличный опыт работы консервным ножом. Прикидываю что для этого нужно. Скальпель пока незаточен и только один, понимаю что нужен другой, но сейчас не потяну. Реально ли только одним скальпелем сделать аорто-коронарное шунтирование? Нужен еще кровостанавливающий зажим, по деньгам прикидываю тысяч за 6-8, порекомендуйте, какой лучше взять. Вату и
тампоны куплю сам. Что же еще нужно для хирургической операции? Трокар полостной и пинцет тканевый - не знаю, по-моему, необязательно иметь.

via zolota_ya

Социальное. От комплексного к сложному

2009-04-27T13:12:01Z

Брюно Латур о сущности социального:

До появления серьезной социологии обезьян социология человека исходила из того, что социальная жизнь «начинается» с людей или использовала социальных насекомых – и даже полипов – для демонстрации универсальности форм объединения и вездесущности сверхорганизмов. Но теперь можно опереться на цепь комплексных индивидуальных взаимодействий, предшествующих социологии людей. В этих взаимодействиях акторы должны постоянно конструировать и обслуживать коллективные структуры, которые возникают из их взаимодействий. Общество не начинается, как у Гоббса, с уже готовых человеческих тел, с расчетливых, способных к калькуляциям, умов, с других индивидов, приходящих к соглашению благодаря мифологии общественного договора. Насколько можно понять при помощи такой «проверки на приматах» историй о нашем происхождении, очеловечивание наших тел и душ, напротив, определялось тонкой тканью комплексных социальных взаимодействий, матрица которых существовала за несколько миллионов лет до нас. Слово-гибрид «социобиология» меняет свое привычное значение на полностью противоположное, если принять во внимание, что человеческая жизнь была погружена в социальный мир на протяжении столь долгого времени. Мы становились все более человечными – физически и интеллектуально – по мере приспособления к нашей изначальной окружающей среде, образуемой комплексной социальностью.

Позволяя находить комплексную социальность, взаимодействия индивидов и социальные конструкции в самой природе, социология обезьян избавляет нас от необходимости заниматься рассмотрением этих вопросов исключительно в области социологии людей. Комплексная социальная жизнь становится общим свойством всех приматов. Точно так же, как бабуины и шимпанзе, мы участвуем в ней – сами того не осознавая – каждым своим действием. И все же мы не бабуины и не шимпанзе. И если комплексность нашей социальной жизни больше не может служить удовлетворительным объяснением данного отличия, нам необходимо найти другое основание. Для этого нужно понять, что представление об индивидуальных человеческих акторах, участвующих во взаимодействиях (интеракционистское описание), или описание конструирования социального при помощи неких категорий, которые должны постоянно проверяться на прочность (этнометодологическая версия), не позволяют объяснить большинство человеческих ситуаций, хотя и составляют общее основание наших знаний.

Если у обезьян социальная жизнь конструируется пошаговым взаимодействием, то у людей оно всегда было остаточной категорией. Не потому что (как утверждают сторонники существования социальной структуры) взаимодействие «происходит» в обществе, намного превосходящем его, а просто потому, что для совершения взаимодействия сначала нужно произвести определенную редукцию, фрагментировать социальные отношения так, чтобы они не «тянули за собой» шаг за шагом всю социальную жизнь (в конечном итоге совпадая с ней). Только благодаря существованию «фреймов», агенты могут вступать во взаимодействие лицом-к-лицу, оставляя «снаружи» историю своих жизней, а заодно и всех остальных взаимодействующих. Само существование взаимодействия предполагает редукцию, декомпозицию (partitioning). Как теперь объяснить существование этих фреймов, перегородок, укрытий и ширм, свободных от инфекции социального? Интеракционисты ничего не говорят об этом, используя слово «фрейм» в метафорическом смысле. Сторонники социальной структуры – обычные противники интеракционистов – не в состоянии предложить лучшее объяснение, так как они повсюду видят тотальное и абсолютное присутствие социальной структуры. Нам же необходимо понять эту «приостановку непрерывности», эту декомпозицию, этот закуток, в котором может разворачиваться взаимодействие, не сталкиваясь ни с чем другим. Противники интеракционизма часто упрекают его в неспособности объяснить композицию социального целого, однако сила взаимодействия состоит именно в возможности локальной и моментальной приостановки «внешнего» вмешательства.

Небольшое ‘je ne sais quoi’(не знаю что еще...), которое дислоцирует взаимодействие

Что-то препятствует одновременно распространению человеческого взаимодействия «вовне» и вмешательству в него «извне». Является ли эта двусторонняя мембрана нематериальной, наподобие фрейма (понимаемого метафорически), или материальной, вроде перегородки, стены или строения (взятых здесь в своем буквальном смысле)? Для начала рассмотрим стаю из примерно ста бабуинов, живущих посреди саванны, постоянно следящих друг за другом, чтобы знать, куда идет стая, кто за кем ухаживает, кто на кого нападает и кто от кого защищается. Затем нужно перенестись в воображении к излюбленной сцене интеракционистов, где несколько человек – чаще всего двое – взаимодействуют в уединенных местах, скрытых от взглядов других. Если «ад – это другие», по выражению Сартра, то бабуинский ад отличается от человеческого: постоянное присутствие других оказывает воздействие, совершенно отличное от того, которое описывает «интеракционизм за закрытыми дверьми». Здесь необходимо провести различие между двумя принципиально различными значениями слова «взаимодействие». Первое, как уже было показано выше, относится ко всем приматам, включая людей, тогда как второе относится только к людям. Чтобы сохранить привычный термин, следует говорить о фреймированных взаимодействиях. Единственное различие между ними связано с существованием стены, перегородки, оператора редукции, ‘je ne sais quoi’, чье происхождение пока остается неясным.

Существует еще одно отличие между взаимодействием обезьян и тем, что наблюдается в человеческих интеракциях. В последних очень сложно достичь одновременности в пространстве и времени, характерных для первого. Мы говорим, не придавая этому большого значения, что вовлечены во взаимодействие «лицом-к-лицу». Действительно, вовлечены. Но одежда, которую мы носим, привезена из другого места и произведена довольно давно; произносимые нами слова не придуманы специально для этого случая, стены, в которых мы находимся, были спроектированы архитектором для клиента и сооружены рабочими – людьми, которые здесь сейчас отсутствуют, хотя их действия вполне ощутимы. Сам человек, к которому мы обращаемся – продукт истории, выходящей далеко за пределы «фреймов» наших с ним отношений. Если вы попытаетесь нарисовать пространственно-временную карту всего, что присутствует во взаимодействии, и набросать список всех, кто так или иначе в нем участвует, вряд ли вы получите хорошо различимый фрейм; скорее – спиралевидную сеть с множеством самых различных дат, мест и людей. Апологеты социальных структур часто предлагают сходную критику интеракционистов, но извлекают из нее совершенно иной урок. Во взаимодействиях, утверждают они, не происходит ничего такого, что не было бы активацией или материализацией некоей структуры, присутствующей где-то в другом месте. Однако взаимодействие не ограничивается простой «настройкой», а предполагает конструирование – нам известно об этом от обезьян, равно как от Гофмана и этнометодологов. Взаимодействие выражается в противоречивых формах: оно представляет собой систему фреймов (которая ограничивает интеракцию) и сеть (которая распределяет одновременность, близость и «персональность» взаимодействий). Откуда берутся такие противоречивые свойства человеческого взаимодействия и почему они так отличаются от взаимодействия в понимании приматологов, которое относится к нагим и соприсутствующим обезьянам?

Невозможно ответить на этот вопрос до тех пор, пока взаимодействие противопоставляется чему-то еще – например, социальной структуре, понимаемой глобально, в противовес, якобы, локальному взаимодействию. К бабуинам такое противопоставление неприменимо, поскольку за пределами немногочисленных диадических интеракций обезьяны, как и приматологи, теряют следы взаимодействия и начинают описывать оставшееся при помощи размытых терминов вроде «стаи», «клана» или «группы». Можно вполне обоснованно утверждать, что для бабуинов социальная жизнь целиком состоит из индивидуальных взаимодействий, образующих непрерывную цепочку, наподобие последовательных сегментов механической солидарности. Довольно любопытно, что когда приматологи делают следующий шаг и обращаются к структуре, статусу, слою, семье и касте, они всегда делают это после проведения своих инструментализированных наблюдений. Что позволяет им избегать крайнего интеракционизма при помощи множества наблюдений и построения – на компьютерах – большого числа статистических корреляций. Делая это, они приближаются к человеческому состоянию, но, несомненно, отдаляются от изучаемого образа взаимодействия обезьян, которые ухитряются координировать свои действия, не пользуясь подобными инструментами, результатами наблюдений, маркерами и калькуляторами.

Случай научной работы самих приматологов весьма показателен. Чтобы перейти от взаимодействий к их сумме, необходим некий инструмент, механизм, позволяющий суммировать и подводить итоги. Те, кто верит в социальные структуры, всегда предполагают наличие этого существа sui generis – общества – которое «проявляется» через взаимодействия. Теперь единственным имеющимся доказательством его существования служит невозможность никакого взаимодействия лицом-к-лицу без немедленной актуализации отношений с другими акторами, из других мест и другого времени. Только слабость взаимодействия лицом-к-лицу вынуждает изобретать эту конструкцию – всегда-уже-присутствующую структуру. Из того факта, что взаимодействие представляет собой неконсистентный гибрид локальной системы фреймов и сети гетерогенных отношений, не вытекает требование оставить твердую почву взаимодействий и перейти к «более высокому уровню» общества. Даже если бы эти два уровня действительно существовали, между ними отсутствовало бы слишком много ступеней. Возьмем пример с отношениями господства среди самцов бабуинов, который довольно ясно обнаруживает здесь изъяны в аргументации. Имеется множество примеров проявления агрессии между самцами для установления того, кто из них самый сильный. Но при всем желании построить шкалу от самого сильного к самому слабому сделать это невозможно, если только не ограничить наблюдения несколькими днями! Но что значит иметь иерархию, которая меняется каждый день? Как можно утверждать, что бабуин «вступил на» или «поднялся по» шкале господства, если сама шкала требует пересмотра каждые три дня? Вероятно, это значит, что социология слишком быстро переходит от взаимодействия к структуре – как в случае с бабуинами, так и в случае с людьми. Каждая обезьяна сама ставит вопрос о том, кто сильнее или слабее ее, и проводит проверку, которая позволяет ответить на этот вопрос. Но, подобно прилежным этнометодологам, ни одна из них не использует для этого представления о статусе или иерархии. Конечно, приматологи справляются с этим, но лишь при помощи многочисленных вычислений, инструментов и графиков. Следует ли нам забывать о наличии такого оснащения у приматологов и его отсутствии у бабуинов?

Во всех социологических теориях существует разрыв между (фреймированным) взаимодействием индивидуальных нагих тел и структурными эффектами, которые оказывают на них влияние в духе никем не избранной трансцендентной судьбы. Вопрос, на который должен ответить каждый теоретик, заключается в том, какой социальный оператор лучше всего преодолевает этот разрыв. Идет ли речь о событиях, вызванных самим взаимодействием, но выходящих за рамки предвидения акторов? Может ли разрыв быть преодолен непреднамеренными изменениями, вызванными искаженными последствиями, которые проистекают из всегда ограниченной рациональности? Или необходим феномен самотрансценденции, ведущий к появлению коллективных феноменов точно так же, как порядок возникает из хаоса? Или нам нужно заключить договор, сводящий множество рассеянных действий к одному тоталитарному действию суверена, который не воплощен ни в ком конкретном? Или, напротив, если разрыв невозможно преодолеть, нам следует принять идею существа sui generis, которое всегда присутствует и которое объемлет взаимодействия, подобно множеству специализированных клеток в организме? Следует ли нам настаивать на существовании между этими двумя крайностями ряда посредников, вроде социального «поля» или «габитуса» и включения в структуру посредством индивидуального действия того, что было изъято из нее? Существует не так уж много ответов на эти вопросы – даже если они вносят что-то новое, перестраивая несколько имеющихся моделей в новые сочетания. Во всяком случае, эти теории заранее предполагают существование проблемы, которую они пытаются решить: наличие зияющей пропасти, разделяющей агента и структуру, индивида и общество. Если же мы утверждаем, что такой пропасти не существует, социологическая теория оказывается в довольно странном положении, пытаясь найти все более и более утонченное решение несуществующей проблемы.

Предлагая нашему вниманию рай для интеракционистов и этнометодологов, социология обезьян демонстрирует нам социальную жизнь, в которой взаимодействие и структура со-положены. Здесь нет никакого фреймированного взаимодействия, поскольку отношения не защищены от весьма частого вмешательства со стороны всех остальных. Но здесь нет и никакой структуры, поскольку каждое взаимодействие должно – локально, лишь за счет себя самого – вновь и вновь служить проверкой на прочность совокупности отношений. При этом взаимодействия не могут быть суммированы, обобщены, генерализованы, им не может быть атрибутирована роль или функция, существующая независимо от физических тел. Обезьяны показывают нам, каким могло бы быть социальное общество – то есть, общество, отвечающее требованиям социальной теории относительно перехода от индивидуального «уровня» к социальному посредством ряда операторов; при том, что сами эти операторы полагаются социальными. Однако из такой коллективной жизни невозможно извлечь ни (фреймированного) взаимодействия, ни общества, ни действующего лица, ни структуры. Единственное, что можно из этого вынести, – образ чрезвычайно плотно переплетенной, но все же пластичной и мягкой ткани, всегда остающейся гладкой. Как следствие, разрыв, который, согласно социологам, отделяет индивида от общества, не является некой первичной данностью. Если взять социальную жизнь обезьян за (частично
мифическую) основу, эта пропасть останется невидимой. Чтобы обнаружить ее, нужно кое-что еще. Социальная жизнь, по крайней мере, в ее человеческой форме, должна зависеть от чего-то иного, нежели социальный мир.

Приматологам, суммирующим структурные эффекты, приходится инструментализировать свои наблюдения при помощи оборудования, которое играет необычайно важную роль в решении этой задачи. Для того чтобы фреймировать взаимодействие, нам необходимы перегородки и укромные места. Но чтобы проследить взаимодействие, нужно сделать набросок крайне гетерогенной сети, соединяющей различные времена, места и акторов, заставляющей нас постоянно выходить за рамки фиксированной системы фреймов. Таким образом, всякий раз, когда мы переходим от комплексной социальной жизни обезьян к нашей собственной социальной жизни, нас поражает множество действующих одновременно сил, лишающих социальное отношение характеристик сопричастия. Переходя от одного к другому, мы движемся не от простой социальности к комплексной, а от комплексной социальности – к сложной. Эти два прилагательных, хотя и имеют одинаковую этимологию, позволяют провести различие между двумя сравнительно разными формами социального существования. «Комплексное» означает одновременное наличие во всех взаимодействиях большого числа переменных, которые не могут рассматриваться дискретно. «Сложное» будет означать последовательное присутствие дискретных переменных, которые могут быть исследованы одна за одной, и сложены друг в друга на манер черного ящика. «Сложное» точно так же отличается от комплексного, как и простое. Коннотации этих двух слов позволяют нам бороться с предрассудками эволюционистов, которые всегда рисуют медленное движение вперед от обезьяны к человеку по шкале возрастающей комплексности. Мы же, напротив, спускаемся от обезьяны к человеку, от высокой комплексности к высокой сложности. Во всех отношениях наша социальная жизнь кажется менее комплексной, чем у бабуина, но почти всегда более сложной.

Фреймированное взаимодействие само по себе не является локальным, как будто индивидуальный актор – этот необходимый ингредиент социальной жизни, без которого невозможно сконструировать тотальность, – существовал всегда. Мы не находим такого актора среди обезьян (живущих, кстати, в раю или, скорее, в аду интеракционизма). У людей,с другой стороны, взаимодействие четко ограничено множеством перегородок, фреймов, ширм, противопожарных разрывов, которые позволяют перейти от комплексной ситуации к ситуации сложной. Когда я покупаю на почте марки и обращаюсь к кассиру через окошко, рядом со мной нет моей семьи, коллег или начальников, дышащих мне в затылок. И, слава богу, официант в этот момент не рассказывает мне историй о теще или зубах своей благоверной! Такое счастье недоступно бабуину. Любой другой бабуин может вмешаться в любое взаимодействие.

И наоборот, структура сама по себе не является глобальной – как если бы она существовала всегда в виде сущности sui generis, из тела которой постепенно высвобождался бы индивидуальный актор. Мы никогда не найдем среди обезьян (не располагающих преимуществами фреймированной интеракции) никакой социальной структуры: того, что, согласно социальной теории, должно упорядочивать взаимодействия. С другой стороны, у людей последовательные взаимодействия решительно глобализованы благодаря использованию совокупности инструментов, орудий, расчетов и программ-компиляторов. Это позволяет нам переходить от одних сложных и, в конечном итоге, изолированных отношений к другим сложным отношениям, связанным с ними. Вечером сотрудница почты может составить отчет и подвести итоги, рассмотрев вкратце представляющие интерес элементы всех фреймированных взаимодействий, имевших место в каждом случае общения через кассовое окошко. Бабуины не способны составить подобные обзоры: им не хватает именно этих сводок, обобщений, следов. У них есть только свои тела для образования социального, только своя бдительность и активная работа памяти для «поддержания» отношений.

Поскольку в случае с обезьянами нет разницы между взаимодействием и обществом, не существует и (фреймированного) взаимодействия и структуры. В случае с людьми, кажется, будто пропасть отделяет индивидуальное действие от влияния трансцендентного общества. Но это не изначальное разделение, которое некая социальная теория может преодолеть и которое может служить радикальному отделению нас от других приматов. Это артефакт, результат забвения всех практических действий по локализации и глобализации. Ни индивидуальное действие, ни структуру невозможно помыслить без создания локального – посредством разделения, сосредоточения, редукции, направления в определенное русло – и без создания глобального – посредством инструментализации, компиляции, приращения и прерывания. В социологической теории невозможно ни к чему придти, если изначально исходить из существования индивидуального действия или структуры. Но, что еще интереснее, попытка рассуждать здраво и действовать одновременно с двух противоположных полюсов актора и системы (чтобы затем разработать промежуточную формулу, примиряющую их обоих) тоже ни к чему не приводит. Сочетание двух этих артефактов может создать только третий, еще более неприятный. Чтобы воспользоваться основанием для сравнений, которое дают нам общества обезьян, следует исходить не из взаимодействия или структуры, и не из некого промежуточного положения. Исходить следует из работы по локализации и глобализации, до настоящего времени не включавшейся в область социальной теории, которая пренебрежительно относилась к обезьянам. Исследование этой работы заставляет нас обратиться за помощью к элементам, на первый взгляд, не принадлежащим к социальному репертуару.

Брюно Латур Об интеробъективности (pdf)

tolldo @ 2009-04-21T10:32:00

2009-04-21T07:07:51Z

Алексей Федорович Лосев (1893—1988)

русский философ и филолог, профессор (1923), доктор филологических наук (1943).

Из разговоров на Беломорстрое

Этот разговор проходил 1-го мая 1933 г. на Беломорстрое. Уже высилась красавица Маткожненская плотина, издали привлекая взор своим кокетливым, матово-зеленым ажуром. Уже приходил к концу восьмикилометровый 165-й канал, на котором круглые сутки стоял гул от подрывных работ, похожий на войну 1914—1915 г. на западном фронте, и из которого из одного было извлечено больше миллиона кубометров самых разнообразных пород. Велось последнее наступление для открытия Беломорско-Балтийского Канала летом этого года и для сдачи его тут же в эксплуатацию.

Мы отменили свои выходные дни с тем, чтобы компенсировать их впоследствии. И 1-е мая было нашим первым праздничным днем после двух месяцев работы...

...высказался говорить Харитонов, филолог, который у нас в Проектном Отделе заведовал огромным технологическим архивом. В его ведении было несколько тысяч чертежей и объяснительных записок ко всем сооружениям Беломорского Канала и их деталям. Константин Дмитриевич Харитонов был пожилого возраста, с лысиной на макушке, но с длинными волосами сзади, напоминал собою захолустного псаломщика. Сам он был, однако, весьма образованный человек, с писательными наклонностями, которых он, однако, у себя не развил, что, впрочем, не доставляло ему ровно никакой заботы и — тем более — сожаления.
Харитонов произнес следующую речь.

Да, несомненно, предыдущие ораторы уклонились от нашей основной темы. Я вернусь к самой технике и буду говорить только о ней, и даже буду излишне педантичным, и начну с определения самого понятия.
Что такое техника? Техника есть, прежде всего, употребление механизмов. Однако было бы слишком большим расширением термина, если бы мы всякое употребление механизма считали уже техникой. Чтобы приподнять камень, достаточно подсунуть под него палку. И хотя рычаг есть элементарная машина, повседневное пользование различного рода рычагами нельзя назвать техникой. Для техники необходимо такое употребление механизма, когда последний становится на место организма. Ведь сам организм не есть весь насквозь только организм. Если взять животный организм, то, например, хотя руки и ноги являются вполне органическими частями этого организма, все же их можно ампутировать, не убивая самого организма. Другое дело — мозг, сердце, легкие. Поэтому всякий организм развивает не только органическую энергию, но и чисто — механическую. И если употребление механизма таково, что оно продолжает только механическую деятельность человеческого организма, то это еще не есть техника. Надо, чтобы сам механизм действовал как организм, т. е. совершенно самостоятельно. Тогда он не только продолжает механические усилия организма, но является суррогатом уже его чисто органических функций. Если соха, борона и плуг требуют для каждого малейшего своего продвижения специального механического усилия со стороны живого существа, то, хотя это и есть некоторого рода механизмы, техника тут еще отсутствует. Когда же, после незначительного усилия со стороны живого существа, плуг начинает действовать сам собой или трактор начинает производить самостоятельную работу, то здесь механизм становится на место организма, и это есть техника. В меру уменьшения количества механического усилия, необходимого для пуска в ход механизма, и в меру увеличения его органического эффекта — можно говорить о степени технического совершенства.
Итак, не входя в детали, можно сказать грубо, но достаточно основательно: техника есть замена организма механизмом. А отсюда и наше отношение к технике.

Я думаю, вы не будете спорить против того, что механизм беднее организма, абстрактнее организма, бессодержательнее организма. Что значит организм? Будем исходить из повседневного, совершенно банального, но зато очевиднейшего и непререкаемого опыта: в своих часах я могу заменить любую часть другой, в своем же организме я не могу этого сделать. Вы можете сказать, что это положение дела временное, что наступит время, когда мы будем уметь восстанавливать организм полностью и даже создавать его механически и химически. Я против этого сейчас спорить не буду. Для меня тут важно только то, что подобное возражение равносильно утверждению временности органического бытия вообще. Я беру организм так, как он представляется всякому здравому человеческому опыту, не входя в вопросы о том, временное ли его бытие или вечное.
Итак, в организме есть такие моменты, которые незаменимы. Это для него спецификум. Но что это значит? Это значит, что в отдельных моментах организма сам организм присутствует целиком. Если организм гибнет от удаления одной такой части, — значит, в этой части он присутствовал как таковой, весь, целиком. Как видите, это — тоже элементарнейшее и банальнейшее наблюдение. Но его надо понять. Если в организме жизнь именно такова, что целое присутствует в каждом его моменте как полная субстанция, а в механизме оно присутствует лишь как мертвая схема, то судите сами, что же богаче, что жизненнее, что содержательнее, организм или механизм.

Стремление заменить организм механизмом есть стремление к вырождению, к пустоте; это стремление вполне нигилистическое. Поэтому в технике всегда есть нечто вульгарное, пошлое, в дурном смысле демократическое. Она есть отказ от органических проблем жизни и стремление заменить их дешевыми, общепонятными схемами, которые хотят количественным эффектом осилить недоступное им качество. Разве не есть образец глубочайшей духовной пошлости тот самый американец, о котором говорил первый оратор? Техника вышла из глубины человеческого уныния и отчаяния разрешить духовно-органические загадки жизни. Жить в технике, это значит махнуть рукой на субстанциальное устроение духа и отдать себя во власть рассудочных схем. Техника есть царство абстрактнейшей и скучнейшей метафизики, потому что ее душа — схема, а ее цель внедрение этой схемы в живую ткань жизни.

К чему стремится техника? К чему это невероятное нагромождение усилий, наук, механизмов, вся эта вечная погоня за усовершенствованиями, мелочная, да крупнокалиберная страсть к развитию, к улучшению, к наилучшему использованию механизмов? Смешно и сказать: эта цель есть цель устроения быта, как бы получше поесть или попить, или как бы это скорее куда-нибудь проехать или как бы это поудобнее спать, двигаться, говорить, действовать. Удобства жизни! Вот она метафизическая пошлость техники, все ее внутреннее, духовное мещанство. Я вас спрашиваю: какая цель технического прогресса? Усовершенствовать пути сообщения, улучшить освещение, получить наиудобное жилище, одежду и пр.? Но ведь это же все только средства. И я вас спрашиваю: к чему средства? И техника ответа не дает. Она средства превращает в цель, потому что цели у нее никакой нет или, вернее, цель ее — пустота и духовная смерть.

Эти слова Харитонова начинали меня волновать. И я уже был не рад, что согласился на всю эту дискуcсию о технике. Что-то начинало волноваться у меня в груди и чуть-чуть только не подступало к горлу. Я старался, однако, сохранять полное спокойствие и даже шепнул Елене Михайловне о том, что ряд стаканов остался без чаю и что не мешало бы их налить.
Харитонов продолжал:

В механизме все заменимо. Это значит, что механизм не ценит материю. Любая материя здесь возможна: не металл, так дерево, не дерево, так камень, не камень, так минерал и т. д. Это значит, что техника не нуждается в материи как таковой. Она для нее — только арена бесконечных рационалистических пируэтов, только подмостки для скучнейшего и пошлейшего балета бескровных схем. Техника ненавидит материю, презирает тело, проклинает живой организм, хулит красоту и глубину живой действительности. А организм существенно нуждается в материи, в теле; ему это не только не безразлично, но он часто просто гибнет, если вы производительно замените в нем одну материю другой. Техника есть зависть живому телу, так же, как она есть клевета на живую душу. Ей непосилен творящий гений жизни, и она бездарно ставит вместо него облезлые схемы абстрактного рассудка. Во всяком техническом усовершенствовании есть что-то наглое, это — какая-то озлобленная безвкусица, озлобленная на жизнь, на гений, на любовь, на свободу духа, на красоту, которая дается даром, без усилий, на все наивное и самородное. Я бы сказал, это воинствующее духовное безвкусие, остервенелая бездарность, звериное по форме, но скучнейшее по содержанию насилие над природой и насилие над человеком, которое носит грубую и неискусную маску прогресса, альтруизма и разумного совершенствования жизни. Техника, это — царство несуществующего, которое держится только тем опиумом, которому человек поддается по своей слабости. Это — царство социальных привидений, холодного и могильного мрака души, склеп загипнотизированного духа.

Я уже давно дрожал от слов Харитонова и не знал, как скрыть свое волнение. Хотелось сорваться с места, куда-то бежать, биться головой об стенку; хотелось броситься на мостовую и кричать из самой последней глубины, кричать на весь поселок, на весь Канал, кричать на весь мир.
Харитонов тихо и выразительно вещал:

Только кустарь есть настоящий творец. Он делает всю живую вещь и делает ее своими живыми руками. Я признаю только ремесло. Скрипка Страдивариуса есть дело кустаря, и — как бездарна перед ней всякая машина, дающая в тысячах экземпляров бездарный, пошлый продукт! Техника, это самозабвение творчества и отсутствие сосредоточенности, т. е. отсутствие самого духа. Техника, это сплошная суматоха, гвалт, базар, истерия, перманентная паника. Только бы ни на чем не сосредоточиться, только бы ни за что не ухватиться! Ей чужда роскошь наивности, роскошь простоты, глубины непосредственного чувства жизни. Она возникла из развала самой субстанции личности и питается ее сухим, рассудочным развратом. Когда действует машина — кажется, что кто-то страдает, чья-то глубокая и нежная душа истязуется, что-то стонет и надрывается в неведомых глубинах жизни, кто-то страшный и безликий бьет по родному лицу...

Да замолчите ли вы, наконец, — с рыдающим воплем бросился я к Харитонову, как бы намереваясь его ударить, но только сильно схвативши его за плечи.
Харитонов смутился и замолчал. Я же бросился почему-то к окну, упал на колени перед окном и прильнув лицом к подоконнику, громко и истерически зарыдал.
Тотчас же многие стали вставать с места и подходить ко мне с утешением, хотя, думаю, едва ли кто-нибудь отдавал себе отчет в подлинной причине моих слез, раз она не была ясна и мне самому.
— Что с вами? Николай Владимирович, что с вами? Встаньте. Что с вами? Успокойтесь, — твердили вокруг меня участливые голоса. Подошел Харитонов с ласковыми и честными словами:
— Николай Владимирович... Простите меня... Если я чем-нибудь виноват, простите меня... Я совсем не хотел вас обидеть... Такой случай... Совсем не было в мыслях...

— Оставьте меня! — продолжал я свою истерику. — Прочь от меня! Я вам отвечу! Слышите ли вы? Я вам отвечу...

— Милый Николай Владимирович, — искренно недоумевал Харитонов. — Голубчик вы мой, да в чем дело?

— Я вам отвечу, — кричал я, вставая с полу и утирая слезы. — Вот мой ответ: я — строитель Беломорского Канала, я — ударник Беломорстроя! Слышите? Я уже несколько месяцев подряд на красной доске! Слышите? Это я бетонировал шестой шлюз! А Хижозеро помните? Кто ликвидировал катастрофу на Хижозере? А?

Тут я с кулаками подступил к скромному и недоумевающему Харитонову, как бы желая его побить.

— Кто вовремя послал рабсилу на Хижозеро? — кричал я на весь дом. — А? Вы в это время в архиве сидели... Вот мой ответ: я — ударник Беломорстроя!

Я выхватил из кармана свою книжку ударника и с силою бросил ее к ногам Харитонова.

В это же время донесся до меня шепот Михайлова на ухо Коршунову: “Какой же это ответ?! Разве это ответ?!” Тот что-то отвечал, но я уже не мог этого расслышать.

Понемногу я оправлялся. Сказавши свои последние слова, я вновь сел на свое место за столом и несколько раз отхлебнул чаю из своего остывшего стакана. Публика вела себя довольно неопределенно. Многие тоже стали занимать свои старые места.

— И потом, что вы тут городили? — продолжал я плаксивым, но почти успокоившимся голосом. — Вы обвиняли технику в абстрактности....

Развитие или реструктурирование

2009-04-18T16:22:53Z

Борис Гаспаров (р. 1940)

Литературовед. Доктор филологических наук, профессор. Автор более ста работ по общему и русскому языкознанию, теории литературы, русской литературе, музыковедению. Преподавал в Тартуском университете, входил в редколлегию "Трудов по знаковым системам". С 1980 г. в США, профессор Стенфордского (1981-1983), Калифорнийского (1983-1993), с 1993 г. Колумбийского университетов.

Развитие или реструктурирование:
Взгляды академика Т. Д. Лысенко в контексте позднего авангарда (конец 1920—1930-е годы)

«Свое название движение авангарда получило за непрерывное стремление к неизвестному, лежащему далеко в будущем и за пределами наличного опыта. В контексте русской культуры с ее мессианскими обертонами это “футуристическое” мировоззрение проявлялось во всеохватной борьбе, направленной на радикальную перестройку не просто концепций искусства и языка, но — с ними и через них — жизни как целого. В этой борьбе авангардный прорыв не могло сдержать никакое принуждение — будь то эстетические традиции, условности языка и социального поведения или законы природы в том виде, в каком их определила “позитивистская”, или “буржуазная”, наука девятнадцатого столетия. Поскольку творческая сила человеческого духа освобождается от ограничений “позитивистского” интеллекта предшествующего столетия, более не кажутся непреодолимыми даже основополагающие условия человеческого существования, такие как смертность.

В этом контексте идея эволюции, или развития, в его различных измерениях: от космогонии, геологической истории и биологической эволюции до социального прогресса и развития языка и искусства — затрагивает самый нерв авангардного сознания, резонируя с мессианскими и утопическими устремлениями этого движения. Русские футуристы и особенно их последователи первого послереволюционного десятилетия были заинтересованы не просто в том, чтобы создать что-то “новое”, но в том, чтобы привести в движение силы, которые в конце концов перестроят мир. Овладеть сущностью развития, понять его движущие силы и то, как эти силы можно покорить и направить к конкретным будущим целям, казалось для достижения утопического идеала решающим. Так, понятие эволюции в целом и биологической эволюции, в частности, стало одной из центральных категорий русской авангардной мысли, особенно после революции, когда идея перестройки “жизни” как целого (скорее всего на авангардных условиях) стала реальной целью.»

(Полный текст)